Надо все уложить, обдумать…
Чтобы отвлечься, спрашиваю о другом:
— Надеюсь, у твоего кретинистого друга хватит ума, чтобы открыть эту чертову дверь завтра утром?!
— Он не идиот. Откроет, конечно же. Если не поспешит, я его из-под земли достану и раскатаю, — бросает с угрозой. — Не посмотрю, что друг. Так… — переводит дыхание. — Хватит о нем. Расскажи о Нике. Какая она? Дай фотки… — просит.
— Ты же хакер и пас ситуацию. Ты же все знаешь! Наверное, и в телефон мой залез, подлец.
— Был соблазн, — признается. — Но я не лез.
Просит проникновенно и смотрит так, что у меня сердце кровью обливается.
— Учти, это ничего не значит. Я тебя не простила и к дочке своей приближаться с рассказами о том, что ты — папаша, не позволяю!
— Да понял я, понял. Покажешь?
— У меня телефон вот-вот сядет.
— Но посмотреть кое-что хватит же, а? Глаш… Малыха, прошу.
Внутри припекает от этого его «малыха» и совсем чуть-чуть, но пьянит голову.
Показываю ему несколько самых-самых любимых фото и видео.
Волнуюсь, будто сдаю экзамен. Какого черта, а?
Это он… Он волноваться должен.
Чуть присмотревшись, понимаю, что у Тихона пот по вискам катится и над губой собрался.
— У тебя температура? Или знобит после падения?
— Нет. Просто… — возвращает телефон. — Просто пиздецом накрывает, сколько я всего пропустил.
Сказав это, Тихон отсаживается на другой край дивана и просто опускает лицо в ладони, упершись локтями в колени.
Что мне до его отчаяния и запоздалого чувства вины? Что мне до совести, которая его гложет!
Плевать…
Но слезы дрожат в горле.
Опять плачу…
Теперь уже по тому, чему не суждено было свершиться, по тем мечтам, которые оказались погребены глубоко под пеплом разочарования.
Плачу о нас, о дочери без отца, о полной семье и о счастье, которое не сбылось.
***
Тихон
Сердце на ошметки. Душа в крови…
Малыха моя буянила долго, кричала, ругалась… Потом плакала, пока не заснула.
Поеживается во сне. От прохлады.
Расул, гондон!
Придурок, а… Ничего лучше не придумал, чем нас здесь закрыть?
Стягиваю с себя пиджак, осторожно накрывая Глашу.
Бурчит что-то во сне и натягивает пиджак решительно.
Я замираю, смотреть на нее до сих пор страшно: вдруг нельзя! Но смотрю…
Сажусь осторожно, долго не могу успокоиться. Если быть честным, совсем не могу успокоиться.