Одной пулей достал наблюдателя. Он так мотнул головой, что я не сомневался, попал точно. Второй выстрел простегнул бруствер и, возможно, ранил фрица с винтовкой. По нам открыли огонь из дзота, затем снова выпустили несколько мин. Немцы пристрелялись неплохо, мины кромсали корпус или взрывались совсем рядом.
— Ну, хватит палить, — нервничая, попросил ручной пулеметчик. — Расшлепают нас, как бронебойщика.
Я послушался и больше не стрелял. Вечером приползли несколько раненых, в том числе ротный, Вася Чапаев.
— Третье ранение, — сообщил он, когда я свернул ему цигарку. — Левую руку, кажись, перебило.
— Значит, пару месяцев в госпитале позагораешь.
— Не хотелось бы из полка уходить.
Особой печали после всего пережитого за последние дни в голосе лейтенанта не слышалось. Он устал от войны.
— Как у вас обстановка? — спросил Чапаев. — Нормально?
— Лучше некуда. Напарника моего в лицо ранили.
— Чепеля Ивана? Жаль.
Но сквозь сочувствие проскальзывали радостные нотки, что сам он жив и отдохнет в госпитале.
— Водка есть?
— Нет. Сухой закон, — ответил я.
Вскоре появился старшина с помощником. Принесли противотанковые гранаты, еду и махорку. Чапаев попросил у него водки. Старшина, откладывая нам теплую кашу в котелки, немного подумал и заявил, что водки у него нет. Ход мыслей нашего мудрого хозяйственника я угадал.
— Вот, ношу чуток… на всякий пожарный.
Комбат сделал несколько глотков, пустил фляжку по кругу среди раненых и тоже уселся с нами поесть.
— Ты чего не ешь, Чапай? Пожуй.
— Не хочется, кость свербит.
— Расстаемся, значит. Лучший командир роты уходит, жаль… Эй, там, не увлекайтесь, спирт крепкий. Оставьте Чапаеву
Затем попрощались со слегка осовевшим от потери крови и выпитого спирта лейтенантом. Чапая в батальоне уважали. Мы с ним крепко обнялись.
— Пока, Федор. Не подставляйся фрицам.
— Пока, Василий. Выздоравливай.
Раненые ушли цепочкой, а комбат с ординарцем остался возле самолета.