Бревенчатый дзот, откуда вел огонь крупнокалиберный пулемет, обвалился. Бронеколпак неподалеку вывернуло из земли взрывом гаубичного снаряда. Боковую броню вмяло, змеилась трещина с палец шириной. Из заклинившей дверцы торчала рука. Братья-славяне, видно, пытались залезть внутрь в поисках трофеев. Однако массивная полуторадюймовая дверца не поддалась, а бронированный колпак, похожий на срезанное крупное яйцо, стал гробом для пулеметного расчета."
"В роте Чапаева почти не осталось знакомых лиц, а новый командир, глянув на меня, рассеянно спросил:
— А… а, снайпер?
— Так точно.
— Наблюдайте за фрицами. У меня бинокль разбило, а другой оптики в роте нет.
— Вести огонь можно?
Старший лейтенант, занимавший раньше штабную должность, поморщился. Моя затея ему не понравилась.
— Оно тебе надо? Люди всю ночь не спали, а скоро снова наступать. Пусть отдохнут.
И я стал наблюдать. В мае сорок третьего, после «коренного перелома» под Сталинградом, немцы чувствовали себя еще очень уверенно. Пулеметчики развлекались, добивая раненых на нейтралке.
— Брось баловаться. Он прицельно на сто шагов бьет, а до фрицев семьсот метров, — сказал я.
— Чего сам тогда не стреляешь? У тебя же снайперская винтовка.
— Далеко. И командир роты запретил.
— Командир запретил! А там раненых добивают.
Спор разрешили наши солдаты. Не выдержав, ударили по немецким пулеметчикам из «максима», захлопали винтовочные выстрелы. В такой ситуации я тоже не мог остаться в стороне. Тщательно целясь, выпустил обойму. Один раз попал наверняка, насчет остальных пуль не уверен.
На этот раз, кроме артиллерии, нас хорошо поддержали штурмовики Ил-2. Девятка массивных остроносых самолетов с ревом пронеслась над головами и с малой высоты обрушилась на траншеи второй линии. Все заволокло дымом, атака началась сразу, едва штурмовики стали набирать высоту.