Если война, то все теперь позволено? Ты про любовь ни разу не сказал, а хочешь близких отношений."
"Я смутился, стал оправдываться. Не знаю, чем бы кончилось, но во время очередного свидания меня заметила возле дома ее мать и отозвала в сторону поговорить. Женщина оказалась проницательной. Вглядываясь в лицо, спросила:
— Наверное, скоро из госпиталя выписываешься?
— Выписываюсь, но меня в военное училище направляют.
— Ну и поступай. Тебе уже года двадцать два, Зинке всего семнадцать. Ты — взрослый парень, а она еще девчонка глупая.
— Обещаю. Только мне не двадцать два, в мае двадцать исполнилось.
— Какая разница? Найди кого постарше и справляй свое удовольствие.
Я ушел пристыженный. Потом стало не до танцев. Вместе с двумя десятками выздоравливающих проходил комиссию в Саратовское пехотное училище. Врачи посмотрели на мои шрамы, пощупали искривленную ключицу, ничего не сказали. Шрамы имелись у всех, ими не удивишь. Поврежденный ключевой сустав по-прежнему не позволял нормально двигать рукой.
Продолжал оставаться в госпитале, где не знали, что со мной делать. Снова сдавал анализы, повисло страшное слово — «туберкулез». Тогда эта болезнь часто заканчивалась смертью. Послали на консультацию в туббольницу, где специалисты просвечивали меня, разглядывали данные анализов и наконец вынесли оправдательный приговор. Туберкулеза избежал.
— Ну а мне все можно.
— Не хорони себя. Врачи хорошие, оклемаешься, — подбадривал я парня в затертом халате.
— Врачи-то хорошие, да я плохой, — последовал ответ. — У тебя тоже ТБ?
— Вроде нет.
— Тогда меньше здесь шляйся, пока заразу не подхватил.
В конце сентября снова прошел медкомиссию. Хирург, которому мама дарила копченую утку и настойку, заранее предупредил, чтобы я на комиссии не жаловался.
— Знаешь, они этого не любят, — сообщил он, отделяя госпитальных врачей от представителей военкомата, еще каких-то чинов, приезжавших на комиссию. — Что надо, я сам скажу.