Не такое и серьезное получил ранение.
— Я, пожалуй, останусь, — снова козырнул Егоров и стал снимать с шеи повязку, на которой висела рука. — Почти терпимо, воевать одной правой можно.
— Ладно, — согласился Чистяков, ничем не выражая своего отношения к самопожертвованию младшего лейтенанта. — Какие потери во взводе?
— Не успел подсчитать. Доложу через пятнадцать минут.
— Ну а то, что твой помкомвзвода, Максим Усов, погиб, знаешь хоть?
— Знаю, он у меня на глазах погиб.
— Золотой мужик. Если бы уцелел, обошлись бы без тебя.
— И Степу Кращенко убили, — сказал я.
— Мне уже Сергей Млечик доложил. Почти никого из прежней роты не осталось. Ну а ты, Федор, свой снайперский счет увеличил?
— Немножко. Одного макаронника штыком заколол.
Чистяков рассеянно кивнул и зашагал дальше. Снова начался обстрел, на этот раз более активно отвечали наши орудия. Видимо, появились новые батареи, подбросили боеприпасы. Я отыскал свою самозарядку, выбил застрявшую гильзу, почистил затвор и набил опустошенные магазины, тщательно протирая каждый патрон.
— С тебя хватит, а то упадешь.
Водку загрызали сухарями. Значит, предстоит атака. Обе порции, свою и Малышко, я слил во флягу. Выпьем после боя. Затем поступил приказ Чистякова двум взводам готовиться к атаке на плацдарм, где на нашем берегу сумели закрепиться несколько сотен итальянцев.
— Я впереди тебя побегу.
— Не впереди, а следом. И делай все, как я. Если брошусь на землю, и ты бросайся. Если бегу без передышки, то смотри не отставай. В атаке без потерь не бывает, но чем быстрее сблизимся с противником, тем меньше погибших.
— Да, да… я понял.
А что понял? Веня видел, как сильно поредел наш взвод и вся сводная рота.
— Когда пойдем в атаку, — объяснял капитан, — займешь удобное место и гаси их огневые точки.
— Так точно.
«Гасить точки» оставили также расчет единственного уцелевшего станкового пулемета и два расчета противотанковых ружей. Я посмотрел на небо.