Это был единственный раз, когда я целовалась с Мироном, и… кажется, Ника стояла с телефоном в руках. Могла ли она снимать нас?
– Откуда они тогда? – словно услышав мои мысли, продолжает Денис. – Сегодня, когда эта твоя подружайка убеждала тебя в том, какой я нехороший, она четко сказала, что ты была мне верной. Что не изменяла. Но она же сама присылала мне тогда кучу доказательств ваших с ним отношений! Это был очередной развод? Еще один спор? Что? Почему ты не могла просто прийти сказать, что больше не хочешь меня видеть? Для чего нужно было задействовать в этом всех своих подруг? Или вы изначально планировали подобные развлечения вместе?
– Ника присылала тебе… что? – Я не верю.
Это не может быть правдой. Это чушь! Да, она ненавидела Воронцова, да, была против наших встреч, но чтобы вот так, за моей спиной?! Она ведь знала, как я любила его. Видела, что я буквально дышу им!
Я чувствую, как душат подступающие слезы, как щиплет глаза.
– Ты лжешь. Она не могла. Она бы не стала… – трясу головой. – Я не верю!
Воронцов часто и тяжело дышит. На скулах играют желваки, и на секунду мне кажется, что он меня сейчас ударит. Страх пробивает холодным потом, но уже в следующий миг я понимаю, что его ярость направлена не на меня. Может быть, на мою подругу, а может, и на самого себя.
Нас развели как детей. Хотя, по сути, мы тогда и были взрослыми детьми.
Повелись на разыгранный сценарий и даже не додумались поговорить. Эмоции, юношеский максимализм, разбитые мечты. Кто вообще разговаривает в таком возрасте? А это, оказывается, ой как важно!
Мне самой тяжело дышать. Легкие окаменели, прекратив выполнять свою функцию. А осознание того, что, поведясь на чужие козни, мы потеряли друг друга, давит непомерным грузом.
Я не хочу этого знать. Не желаю! У нас давно разошлись пути, и прошлого уже не вернуть, но всплывшая уродливая правда бьет по самому больному месту. Сдавливает в невидимых тисках.
И хочется выть, кричать в голос от несправедливости.
Но вместо этого я лишь криво улыбаюсь и отхожу от Дениса.
– Хотя, знаешь… наверное, не стоит ворошить прошлое. Все равно это уже не имеет значения.
– Для меня имеет! – звенит сталью его голос.