Возможно, все не так плохо, как тебе пытаются представить.
В палате повисло тяжелое молчание. Оно было настолько глубоким, что стало слышно, как топчется сопровождающий Элен карабинер за дверью. Его мучительно-задумчивые вздохи раздражали девушку. Она поморщилась.
— Господи, — наконец произнесла она. — Был ли в моей жизни второй столь же невезучий день?
Он уже открыл было рот, чтобы сказать что-то, выразить свое сочувствие, но Элен поднялась и, быстро заговорив, перебила его:
— Ну ладно, Льюис, сейчас мне нужно в комиссариат.
Льюис согласно кивнул.
— Удачи тебе, дорогая, — сказал он. — Будем надеяться на лучшее. Хорошо?
— Давай надеяться, — ответила она и, поцеловав его, вышла из палаты.
Когда Элен открыла дверцу машины, руки ее тряслись, и карабинер помог девушке сесть в салон, на заднее сиденье, и предложил сигарету.
— Немного успокаивает нервы, — буркнул он хмуро, вновь пряча глаза за стеклами очков.
Время уже поджимало, обещанные инспектору два часа истекали, и карабинер погнал «хонду» со скоростью, превышающей все допустимые нормы.
Когда они вошли в комиссариат, первое, что бросилось ей в глаза, был металлический барьер. За ним — столы и телефоны, доска объявлений с фотографиями и записками, круглый висячий абажур и еще столы и зарешеченные окна, выходящие на улицу.
Многое из того, что, возможно, происходило за перилами справа от входа, посетители видеть не могли, потому что столы в этой части комнаты были отгорожены двумя огромными металлическими шкафами с каталогами и папками с делами.
На улице этой ночью стояла ужасная духота, столбик термометра уже пересек отметку двадцать пять градусов и продолжал ползти вверх с одержимостью альпиниста, взбирающегося на Эверест без страховки. В помещении участка два вентилятора уныло месили широкими лопастями спертый, насыщенный влагой воздух, вползающий сквозь открытые окна и вставленные в них решетки.