Высматривала его: утром - на крыльце ратуши, на обеде - из окна, после работы - на площади. И думала: чем он сейчас занят? Зачем понадобился генштабу и командорам? Суровым генералам, похожим на столетние дубы в воображении Айями.
Оно же рисовало ответы, выбирай - не хочу.
Группу пленных амидарейцев на эшафоте, и офицера, рубящего воздух ребром ладони: ""Пли!"" И это Веч.
И Айями просыпалась в поту.
Сигаретный туман, приглушенная музыка. Офицер, расслабленно откинувшийся на спинку дивана. Китель расстегнут, стакан полон вина.
И Айями закусывала губу до боли, пытаясь сосредоточиться на переводе.
Белый снег и серое небо, сходящиеся у горизонта. Черные стволы деревьев. Гвалт ворон, вспугнутых выстрелами. Красные брызги на белом. Навылет и навзничь. Остекленевший взгляд. Черная птица с золотыми перьями на нашивках.
И Айями спешила в уборную, чтобы привести себя в чувство, умывшись холодной водой.
Полустанки, шпалы, рельсы.
И Айями запиналась на ровном месте, чудом не опрокидывая на себя тележку с полным бидоном.
В вечерних молитвах, к неизменным просьбам о здравии близких и о вечном упокоении ушедших мир иной, добавилось новое имя. Беззвучно шепча, Айями просила святых ниспослать ему всяческих благ. Если дорогу, то ровную.
Молилась с оглядкой, чтобы не услышала Эммалиэ. Не то чтобы Айями боялась возможного неодобрения. Не давало покоя чувство вины. За то, что теперь часть сакральных просьб и благодарений приходилась и на долю чужака. И за то, что он без боя отвоевал у бессонницы свою долю тревог, обуревавших Айями.
Уже вторая неделя добралась до пика с тех пор, как уехал Веч.
Можно бы спросить у В'Арраса, когда вернется его начальник. Но проблема состояла в том, что Айями не знала, как спросить. Вроде бы и репетировала дома, а почему-то на работе подходящие слова, как назло, казались жалкими и неуверенными.