Дура Элизабет сообщила Тане, что Данилов ранен, а потом поделилась впечатлениями с Консолором. Бокий показал мне его донесение.
— Да, я читал, — сказал Зубов, — этот донос открывает дело на Татьяну Михайловну Данилову, урожденную Свешникову. Но там только машинописная копия. Подлинника нет.
— Конечно, — старик криво усмехнулся, — подлинник я порвал и сжег в пепельнице, в кабинете Глеба Ивановича. Две машинописные копии остались у него в сейфе. Печатала Леночка, его дочь. Перед моим отъездом в Германию Бокий при мне уничтожил эти копии, сдержал слово.
— Захотелось сравнить реальность с мифом.
— Разве это возможно? Ты знаешь, где проходит граница?
— Не знаю. Наверное, никто не знает. Но когда я читал те старые дела и сопоставлял их с вашими рассказами, иногда мне казалось, что я чувствую границу.
— Погоди, — старик сморщился и помотал головой, — давай сразу определимся, что для тебя реальность, а что миф.
— Реально то, что помнят очевидцы. Все остальное мифология. У нас в России, во всяком случае."
"Ветер успел порвать плотную сплошную завесу облаков. В прогалинах засияла нежная голубизна зимнего неба. Агапкин поднял лицо к бледному солнцу, блаженно закрыл глаза, пожевал губами и глухо произнес:
— Очевидцы много врут, даже самим себе.
— Да. Но архивы врут тяжелей, убедительней. Донос, уложенный в папку с номером, подшитый к пухлому делу, перестает быть клеветой, мерзкой писулькой.
Солнце исчезло, облака опять стянулись в сплошное марево, ветер стал льдисто влажным, и медленный крупный снег закружил над бульваром.
— Дело Глеба Ивановича тоже посмотрел, не поленился?
— Посмотрел. Все вроде бы банально. Тридцать седьмой год, высшая мера. А в тридцать восьмом следователи, которые его допрашивали, тоже получили по вышаку. Много страниц изъято. Что там могло быть?
Старик надел перчатку, опираясь на плечо Зубова, встал на ноги.
— Пойдем, а то примерзнем к скамейке.