Но слово «черт» Петр Борисович воспринимал лишь как некую абстракцию, ругательство, мягкое, вполне допустимое.
«Что, собственно, произошло? — спросил себя Петр Борисович. — Господин Хот, кем бы он ни был, из врага и конкурента сделался моим партнером. Если отбросить всякую мистику, галлюцинации и рассуждать здраво, то это скорее хорошо, чем плохо. Да, он неприятный человек. Но банки с цистами остались на его яхте. Возможно, благодаря сотрудничеству с ним я сумею выиграть время, ведь искать препарат тут, на развалинах, — дело долгое, трудное.
Глава двадцать первая
Москва, 1922— А все-таки она растет, что бы ни говорил Федя, что бы вы ни говорили, я чувствую. Вы прощупайте как следует, и хватит уж дипломатничать. Скажите мне правду!
Вождь сидел на кровати, склонив голову набок.
— Нет, Владимир Ильич, она не растет, какой была, такой и осталась, и по размеру, и по консистенции.
— Нет, растет, растет, сволочь! Душит меня ночами.
— Ночами душит вас совсем другое.
Ленин холодно, остро уставился в глаза профессору.
— Извольте объяснить, что вы имеете в виду?
— Воспоминания, — коротко ответил профессор.
Вместо того чтобы вспылить, вождь сник, опустил голову. Блик света мягко скользнул по лысине.
— Воспоминания? Это вы, батенька, загнули, скажите еще — угрызения совести, — пробормотал он, помолчал немного, вскинул голову и произнес громко, нервно: — Слушайте, а может, она давит на артерию? От этого головные боли, бессонница и все прочие мерзости.
— Вражеская пуля давит на артерию, к тому же свинец отравляет организм, — профессор точно и зло спародировал доктора Тюльпанова, его солидный баритон, вкрадчивую интонацию.
Ленин сгорбился, не глядя, сгреб старую пуховую шаль Марии Ильиничны, валявшуюся на кровати, закутался в нее.
— Да, они правы, — пробормотал он, — операцию придется сделать. Не позже апреля. Не позже. Никуда не денешься, придется.
— Какую операцию? Что вы имеете в виду? — тревожно спросил профессор.
— Операцию по удалению пули.