Небо над бездной

"

"— Ну, так позовут немца какого-нибудь, — вождь глухо усмехнулся, — в апреле пулю все равно придется вытащить, хотя бы одну. Тут вопрос не медицинский. Политический.

— Владимир Ильич, хватит валять дурака, — профессор так рассердился, что даже озноб прошел. — Немец уж, наверное, отличит липому от пули.

— Э, батенька, немцу заплатят столько, что будет вам хоть десять пуль, хоть артиллерийский снаряд вместо липомы!

— Ну, так пусть заплатят, и не надо ничего резать.

Ленин вдруг изменился в лице, прищуренные глаза распахнулись, рот приоткрылся, щеки покраснели.

Профессор подумал, что последует гневная буря, но ошибся. Вождь схватил его за руку и виновато забормотал:

— Михаил Владимирович, простите, простите великодушно, вы бы сразу сказали, прямо, без всяких стеснений. Конечно, это безобразие, свинство! Мне просто в голову не приходило, а вы даже не намекнули никогда. Я сегодня же распоряжусь, чтобы вам платили гонорары по высшей категории, одно только больничное жалованье за ваш труд — это чудовищно мало.

За операцию вы получите столько, сколько скажете. И за каждый визит по самому высокому тарифу. Сию минуту распоряжусь, — он потянулся к телефонному аппарату.

Профессор остановил его, грустно вздохнул и покачал головой:

— Владимир Ильич, я не стану удалять вашу липому ни за какие деньги. Жалованья мне хватает, и дело вовсе не в этом. Поймите, наконец настал момент, когда следует отделить зерна от плевел, лечение реального, сложного вашего недуга от всех этих сомнительных политических игр.

Да, я уже догадался, что по каким-то неизвестным мне причинам вас в апреле должны прооперировать. Сейчас еще не поздно, времени довольно, чтобы как-то скорректировать эти странные планы. В конце концов инсценировать хирургическую операцию значительно проще, чем покушение и ранение.

— Нельзя, батенька, никак нельзя, — спокойно и грустно возразил Ленин. — Время изменилось, тогда был угар, хаос. Нынче у нас на дворе уже не восемнадцатый, а двадцать второй год.

Пулю придется вытащить, все должно быть по настоящему. Больничная палата, надрез, шов. Она давит, душит меня, я ее постоянно чувствую, от этого совсем не сплю.

Разговор вернулся к своему началу, продолжать его можно было бесконечно, как сказку про белого бычка. Профессор слишком скверно чувствовал себя, чтобы идти по второму кругу, и произнес устало:

— Владимир Ильич, отпустите меня.

— Что?! Вы опять? — гневно воскликнул вождь.