— Господа, прошу в зал, — рядом возник старший охранник, с ним еще двое костюмированных, — через минуту концерт начинается, пойдемте, я провожу вас.
В зрительном зале на спинках стульев висели карточки с именами. Соне и Елене Алексеевне предназначались места в разных рядах. Диме с вежливыми извинениями сообщили, что его присутствие не предусмотрено, поэтому ему придется сесть сзади, на любой свободный стул.
— Там все стулья свободны и никаких табличек, — сказала Орлик, — мы сядем вместе.
— Минуточку, — охранник отвернулся и заговорил с кем-то через свою рацию по шамбальски.
Между тем публика расселась, свет в зале стал тихо гаснуть. Елена Алексеевна, Соня, Дима быстро пошли к последнему ряду. Охранник метнулся за ними, но тут стало совсем темно, открылся занавес.
На сцене кривлялись и шутили двое немолодых мужчин, наряженных в цветастые платья, один — с накрашенными губами, в шляпке. У другого голова повязана платком. Один изображал культурную кокетливую старушку, другой — простую грубоватую.
Опять явились старушки, минуты три пошутили, объявили следующего исполнителя. Его узнала даже Соня. Высокий, толстый, буйно кудрявый блондин, он выскочил на сцену галопом, в парчовом переливающемся костюме, в сопровождении полуголого девичьего кордебалета спел тенором что-то о потерянной любви. Старушки вылезли, не дождавшись, пока он допоет, немного пошутили с ним, потом без него.
По притихшему залу растекся приторный запах благовоний. Занавес медленно пополз.
Нижняя часть сцены тонула в дыму. На заднике пестрели диковинные цветы, вились лианы, качались пальмовые листья, голубело небо. Музыка заиграла чуть тише, давая послушать, как щебечут птицы и зычно кричат животные.
— Кажется, это Светлана, дочь Петра Борисовича, — шепнула Орлик.
— Вот тебе, пожалуйста, Светик, — шепнул в другое ухо Дима.
Светик лежала неподвижно, пока дым не рассеялся. Оркестр поднажал. Светик начала медленно, тяжело подниматься.