Положив трубку, он уставился на Федора своими блестящими пуговками, любезно улыбнулся и сказал:
— Вот такая у нас, товарищ Агапкин, арифметика.
Федор поймал себя на том, что с момента материализации кругленького Мухина не произнес ни слова, как будто между ними существовал некий тайный молчаливый сговор. И сейчас они сидели молча. Мухин углубился в бумаги, разложенные на столе. Федор следил, как по розовой гладкой щечке ползет вялая комнатная муха, и ждал, когда же он почувствует, смахнет или хотя бы поморщится.
В коридоре послышались шаги. Стук в дверь.
— Да-да, войдите, — произнес Мухин, не поднимая головы от бумаг.
Федор вскочил, бросился навстречу. Никто не остановил его, когда он обнял Таню, прямо на пороге, в дверном проеме.
— Идите, идите, товарищ пятый, — прозвучал елейный тенор, — обождите в коридоре, вызову, когда нужно будет.
Федор, не разжимая объятий, переместился вместе с Таней в центр комнаты. Дверь закрылась.
— Феденька, не надо при нем, не надо.
Руки разжались. Он усадил Таню на стул, было больно смотреть на нее. Он повернулся к Мухину и спросил, не узнавая собственного голоса:
— Почему она так похудела? Вы что, не кормите заключенных?
— Обижаете, товарищ Агапкин, очень даже кормим, питание отменное, да вот Татьяна Михайловна изволит брезговать нашими кушаньями.
— Федя, ты дома был? Что с Мишей? — спросила Таня."
"— Нет. Я только с поезда. Наверное, все хорошо. С ним Михаил Владимирович, Андрюша, няня. Почему ты не ешь? У тебя опять начинается дистрофия.
— Не могу ничего проглотить. Все тухлое. Селедка ржавая, вода вонючая. Федя, ты точно знаешь, что Миша здоров?
Она сипела, ей трудно было говорить.
— Вы не даете ей спать, — сказал он Мухину, — и вот, на запястьях кровоподтеки. Ей что, руки связывали?
Мухин все так же улыбался, и муха в ямочке не шевелилась.
— Товарищ Агапкин, у нас тут не санаторий. Татьяна Михайловна и так уж в самых привилегированных условиях. Одиночный бокс. А не изволите ли в общую?
— Что? — Федор шагнул к столу.