— Что его с детства мучает вопрос, было ли больно воскресшему Спасителю, когда Фома полез пальцами в открытые раны? Я так хорошо запомнил тот разговор, потому что кончался декабрь двадцать третьего. Ленин умирал. Нам обоим было уже ясно, что такое Сталин, и мы догадывались, что ему долго не будет альтернативы.
— Ленин знал о препарате?
— Да.
— Не требовал, чтобы Михаил Владимирович ввел ему?
Агапкин улыбнулся, помотал головой.
— В декабре двадцать третьего он ничего уже не мог требовать. Да и препарата у нас тогда не было.
— Почему?
— Ты спрашиваешь о Ленине или о Кольте?
— Конечно, о Кольте.
— О Ленине спросить не хочешь?"
"— Ну, во первых, его нет давным давно, и мне, слава богу, не придется решать эту задачку. А во вторых, мне кажется, с ним и так понятно.
— Что именно тебе понятно?
Соня задумалась, опустила ресницы, сдвинула брови, прикусила нижнюю губу и стала так похожа на Таню, что у Агапкина слегка перехватило дыхание.
Наконец она вскинула голову, сдула упавшую на лоб прядь и медленно произнесла:
— Когда человек делает зло, его организм не может не реагировать, даже если выключена совесть, все равно повышается давление, сужаются сосуды, нарушается гормональный баланс.
— Тепло. Но еще не горячо, — старик улыбнулся, — думай, Сонечка. А что касается Петра, тут, конечно, совсем другая история. Иногда препарат помогал в безнадежных случаях, спасал умирающих, но не всех. В шестнадцатом году я вкатил себе дозу, не думая о последствиях. Мне было слишком мало лет, чтобы бояться старости и смерти. Жгучее любопытство, юный кураж, и никакой личной корысти.
— А сейчас?
— Сейчас это было твое решение. Ты очень хотела меня спасти. Кстати, тут кроется еще одна подсказка. Не забывай об этом. И учти, все, что говорил тебе Макс, правда.
— Надеюсь, вы шутите? — тихо спросила Соня.
— Ничуть. Я повторяю совершенно серьезно. Все, что сказал тебе Макс, правда. Все, кроме инициации. Ты не должна ее проходить, ни в коем случае.
— И на том спасибо. Это меняет дело.