Между интеллигентным, отлично образованным Валей Редькиным и темным башкиром унтером, плохо говорившим по русски, не было ничего общего. Но сейчас, как и тогда, оставалось только верить. Если бы в памяти Михаила Владимировича не сохранился тот загадочный случай, поверить было бы значительно труднее.
— Наркоз меня убьет, умоляю, не надо, — бормотал Линицкий. — Матка Боска, ксендза, позовите ксендза.
Он заплакал, заговорил по польски, чем вызвал недоумение у веселых зрителей. Особенно смутила их просьба позвать ксендза.
— Вячеслав, брось, ты большевик, атеист, верный воин революции, — попытался вразумить его один из присутствующих, молодой чекист по имени Григорий.
— Езус Мария, крест! Прошу, панове! Дайте хотя бы крест! — продолжал бормотать Линицкий.
Бокий быстро подошел, отстранил сестру, молодого чекиста, достал из кармана халата маленькое католическое распятие и поднес к лицу больного.
— Вот, смотри, Слава, я принес, так и думал, что ты попросишь.
Линицкий поцеловал крест, закрыл глаза, прошептал по польски слова молитвы, потом посмотрел на Бокия."
"— Глеб, спасибо. Слушай, не давай им меня, Глеб. Я умру от наркоза.
— Не умрешь. Я тебе обещаю. Наркоз будет совсем другой, безвредный. Валя тебе поможет уснуть. Главное, чтобы ты верил ему.
— Вале верю. Тебе верю, Глеб! О, Матка Боска, какая боль! Зачем их столько здесь? Тюльпанов и Гришка пусть уйдут!
— Что значит — пусть уйдут? — возмутился Тюльпанов.
— Мы с вами люди, — сказал Валя и оглядел присутствующих, — находимся в операционной. Перед нами тяжелый больной. Посмотрел бы я на вас, товарищ Тюльпанов, в его положении. Ваш эмоциональный настрой мне мешает. Буду премного благодарен, если вы нас покинете.
— Я присоединяюсь к просьбе, — громко, жестко произнес Михаил Владимирович. — Это, собственно, даже не просьба, а требование.
— Хорошо, Михаил Владимирович, как скажете, — Бокий кивнул, глаза его сощурились, он улыбался под марлевой маской, — товарищи, пожалуйста, покиньте операционную, не волнуйтесь, всю информацию о ходе операции вы получите. Будет работать фонограф.
— Позвольте, я не понимаю! По какому праву вы тут распоряжаетесь? — Тюльпанов явно терял самообладание, голос его взлетел до визга.