Маня чихнула и открыла глаза.
В комнате было прохладно, окно распахнуто, ветер шевелил лёгкие шторы. По потолку бродили дрожащие тени. Птицы перекликались и проносились в оконном проёме крохотными голубыми молниями.
– Который теперь час? – сама у себя спросила Маня.
Волька поднял голову – он спал, привалившись к хозяйкиному боку, – зевнул во всю пасть и перевернулся на спину, явно собираясь спать дальше.
Маня посмотрела на часы – четверть двенадцатого.
– А день какой? – продолжала спрашивать Маня саму себя. – А год?
…Что вчера было?
Ужасный вечер, один из самых трудных в её жизни!.
…Да. Сумрачное. По большому счёту.
Что это за счёт такой?! И сколько по нему придётся заплатить?
Он впал в сумрачное состояние, а она, Маня, дезертировала. Не помогла. Не стала спасать. Ни в чем не убедила.
Он ведь на самом деле думает, что именно на его долю пришёлся крах цивилизации и культуры, бедный человек.
Впрочем, нужно быть как-то особенно, по-настоящему уверенным в себе, чтоб принимать такого рода крахи на свой счёт!.
Вся история человечества состоит из всевозможных крахов и концов света, видимо, так положено. Наверное, люди должны чему-то научиться, только дело ни с места, научиться они никак не могут.
Бедный Алекс – такие мучения, как их пережить?… Маня должна немедленно помчаться и спасти.
Она задумчиво легла обратно на подушки, подтянула к себе Вольку и обняла. От него славно пахло псиной.
Вчера она, Маня, жила очень трудно и… страшно.
И о крахе цивилизации, боже мой!..
Ещё Маня страшно боялась Анну, понимала, как виновата перед ней, не знала, что станет говорить, когда та примется спрашивать, где новый роман, и Мане придётся врать, что вот-вот, что она уже почти, что осталось совсем чуть-чуть!.
Вчерашний вечер всё изменил.
Маня чувствовала только облегчение и радость, больше ничего.
На память ей пришёл Пьер Безухов из «Войны и мира»: он проснулся в своей разорённой усадьбе, откуда только что выбили французов, и пришло известие о смерти в Петербурге его ужасной жены Элен.