— Попросил по-быстрому сварганить что-то лёгкое для упахавшейся напарницы. Ладно, я побежал, а то там адская непогода, и, походу, становится только хуже.
Мне не остаётся ничего иного, кроме как закрыть за ним дверь. Под требовательное урчание желудка иду к столу, сердито ворча:
— Упахавшейся, надо же. Что, чудовище, совесть замучила? Или решил купить моё прощение ужином?
Открываю крышку и сглатываю слюну, рассматривая лёгкий овощной салат с сочными морепродуктами и цитрусовой заправкой. В небольшом глиняном горшочке справа от него томится жаркое или суп под шапкой из подрумяненного теста.
Решаю, что обида обидой, а сил без еды не прибавится, и без угрызений совести набрасываюсь на поздний ужин. Уминаю в два счёта салат и мясной суп, запиваю его яблочным соком из маленькой стеклянной бутылочки и сыто откидываюсь на спинку стула.
“А здесь неплохо, — думаю я, сквозь накатывающую сонливость. — Если бы не Каллахан, было бы совсем прекрасно. Интересно, во времена, когда учился папа, у богатеньких студентов были такие же комнаты?”
Размышления об отце приводят меня к мысли написать Господину К.
Зачарованного пера под рукой нет, поэтому беру из стопки чистый лист бумаги и вытаскиваю из чернильницы простой карандаш.
“Доброй ночи! Прошу прощения за то, что пишу в столь поздний час, но произошла одна непредвиденная ситуация. Со мной всё хорошо, я в порядке, но меня внезапно посетила мысль пригласить вас на празднование своего дня рождения.
Сложив письмо вчетверо, зажимаю между ладонями и шепчу:
“Eltunes!”
Листок послушно растворяется с негромким хлопком — послание успешно отправлено.
Пора спать. Я с лёгким шорохом отодвигаю стул, но случайно задеваю карандаш и он, падая на пол, закатывается под открытый шкаф.
Опускаюсь на четвереньки, просовываю руку, пытаясь его нащупать. Пальцы цепляются за что-то плоское, похожее на глянцевую бумагу.
Не удержавшись от любопытства, вытаскиваю находку — припылённую фотокарточку. Прищурившись, всматриваюсь в лица тех, кто изображён на гладкой поверхности, и с губ слетает удивлённый вскрик.