— Мы жили вместе, как ты с бабой Клавой. Родителям всегда было не до меня. И вдруг она умерла и оставила меня одного. Бросила, понимаешь? Глупо, конечно, но я долго не мог ей этого простить. Зачем она ушла? А я как же? — Он снова закурил, хоть и не похоже было, чтобы волновался. — Меня моментально, в тот же год, выперли в колледж. А потом в университет. И мне даже в голову не пришло, что может быть по-другому.
Затаившись, Александра слушала его исповедь и даже вздохнуть боялась, чтобы не вспугнуть этот неожиданный порыв откровенности.
Она и знать не знала, что он тоже вырос с бабушкой и очень рано ее потерял. Но у него ведь оставались родители…
— В наследство мне досталась бабушкина квартира. Но я въехал в нее лет, наверное, через десять. А пока учился — снимал, причем в самых паршивых районах, где подешевле. Весело мы тогда жили…
Он замолчал, Александра подняла на него взгляд."
"— Ох и поездили мы тогда! В основном автостопом. Побывали таким образом в Германии, потом в Швейцарии. Ну и как только не подрабатывал… Помнится, пиццу развозил.
— Кошмар какой-то, — заметила Александра.
— Ну какой кошмар! — возразил он с досадой. — Вы, русские, избалованны очень. Вам подавай все сразу и немедленно: карьеру, деньги, должности… А нет — так вы горюете, спиваетесь, ни черта не делаете, в бандиты определяетесь… Дворниками вы быть не желаете и удивляетесь, почему на улицах такая помойка.
Пораженная его обличительной речью, Александра молчала. Никогда раньше он не излагал ей своих взглядов на историческую родину. Казалось, его вообще мало интересовала окружающая действительность, хотя, считала Александра, для иностранца он разбирается в ней даже слишком хорошо.
Но что он понимал — француз, впервые приехавший в Россию, когда все самое тяжелое и страшное уже стало прошлым? Ничего-то он не видел, про социализм, должно быть, только читал, очереди за мылом и колбасой обошли Париж стороной, идеологию марксизма в Сорбонне вряд ли преподавали, да и бабушка едва ли читала ему на ночь трогательные рассказы о детстве Володи Ульянова.