Ты что, маленькая?
— Димка, когда я научусь быть такой же, а? Так же уверенно держаться, не замечать взглядов и чувствовать себя королевой? — Она повернулась к Димке, и в полумраке бара он увидел у нее в глазах отчаяние.
— Никогда, могу тебя утешить, — грубо ответил Димка. — Это совершенно не твое. Ты такая, какая есть, и этого достаточно.
В институте они пять лет просидели за соседними столами, что давало ему право быть откровенным, не боясь ее обидеть, а съеденные на кухне у бабы Клавы борщи делали это право почти законным.
— Ты не о том думаешь, — с нажимом сказал Димка. — Вика до конца жизни будет ехать в золоченой карете и вызывать фею по мобильному телефону.
Александра усмехнулась.
— И это вовсе не оттого, что она хорошая и умная, а ты глупая и плохая, — продолжал Димка. — Просто бесклассовое общество существовало только в воспаленном мозгу вождя мирового пролетариата, да и то недолго, насколько я помню историю. Мы совсем из другого класса, улавливаешь? Мы пойдем другим путем. Слышишь, Сашка?
Димка прав, думала Александра, сидя поздно ночью в монтажной.
Видеоинженер Гоша засыпал за пультом, толку от него не было никакого, и Александра отпустила его покурить на лестнице и купить в ночном киоске пару сосисок в тесте. В предвкушении этих сосисок она включила в розетку чайник и, набросив на себя куртку, уселась в кресло.
Ночью в «Останкино» было тихо и холодно, неоновый свет разгонял по углам мрак. Все курили прямо в аппаратных, хотя это было запрещено, и днем строгие пожарные в зеленой форме гоняли и штрафовали нарушителей. Ночь забирала остатки сил. Хотелось лечь под одеяло и ни о чем не думать — ни о работе, ни об Андрее.
Хотя об Андрее подумать следовало бы. Что-то явно не ладилось у него с программой — насколько она себе представляла, — но Александру он в свои сложности не посвящал.
Вспоминая те времена, Александра необыкновенно гордилась собой, тогдашней. Все она могла: писала Андрею тексты, учила брать интервью, ездила за него на съемки, когда он болел.