За прошедшие годы ему сотни раз приходилось заново проживать страшную ночь…
Каждый раз он мысленно видел Шону — такой, какой она пришла к нему. По потайной лестнице. Видел, как она застыла, озаренная лунным светом, и прошептала его имя:
— Дэвид!
А потом он согласился спуститься за ней в конюшню…
Он закрыл глаза, жалея, что с поразительной ясностью помнит все случившееся той ночью. Он знал, что будет помнить о ней всегда — не упустит ни единого слова, ни единого вздоха или движения. Того, как он появился в конюшне.
Помнил спор про Алистера.
К чему такое нелепое лицемерие? К чему эта ненависть? Он пытался уйти. Да, он не кривил душой — он действительно хотел уйти. Но она окликнула его.
— Я и вправду готова показать… отдать тебе все, что предлагаю…
Ощущения стали невыносимыми. Она была в его объятиях, он чувствовал ее губы, а потом уложил ее на жесткое ложе в конюшне и позабыл обо всем на свете. Он знал, что его опоили, но снадобье придало ему беспечности.
Она металась, пока он целовал ее, не в силах насытиться даже ее губами. Ее рубашка сбилась. Он потянул ее выше, лаская ладонями обнаженные бедра с возрастающей страстью и требовательностью. Его халат распахнулся. Он впился губами в ее шею. Она что-то зашептала, но он не разобрал слов. Он спустил рубашку с ее плеча, обнажая грудь. Обхватив ртом ее сосок, он принялся дразнить затвердевшую бусинку языком.
— …только покажу тебе… — выдохнула она.
Кожа ее живота оказалась неправдоподобно нежной и шелковистой. Он скользнул по ней губами, прижался, впитывая вкус и запах.