И что самое поразительное, он умудрялся сохранить со всеми покинутыми им девушками и женщинами хорошие отношения. Ума не приложу, как такое возможно. А как же ревность, обида?
Впрочем, не стоило соблазнять королеву. Ей-то, наверное, всё понравилось, а вот супруг-рогоносец осерчал и... всё. Кончилась на этом карьера маркиза при королевском дворе, хорошо хоть в дальние приграничные земли не сослали. Наверняка, благодаря всё тому же заступничеству ее величества или же иных высокопоставленных защитниц.
Происходило это около двухсот лет назад.
— А это правда, что вы умерли в постели прямо в объятиях роскошной блондинки? — шепотом спросила я у давно почившего аристократичного бабника.
Он растерялся буквально на долю мгновения, чуть заколыхался, будто вот-вот исчезнет, но тут же беззвучно рассмеялся и взглянул на меня с интересом. А потом заговорщицки подплыл вплотную, склонился и интимно признался:
— Она была брюнеткой.
Я всё же не выдержала и покраснела от тех интонаций, что звучали в его голосе.
— Не скучно вам тут? — спросила едва слышно.
Нынешний владелец виллы и его отпрыск уже ушли далеко вперед, а я неторопливо брела в нужном направлении и, пользуясь случаем, пыталась наладить дружеские связи.
— Временами, — пожал плечами полупрозрачный аристократ, облетел меня по кругу, поцокал, оценив вид сзади, и снова пристроился справа от меня.
— Пожалуй что. Но вы же сами заключили тот договор. Не так ли? — бросила я на него взгляд.
— Да, припоминаю. Но прошло два столетия, сменились поколения, история забылась... Я полагал, это уже неактуально.
— Просто прежде у ди Элдре не случалось девиц на выданье, — вздохнула я.
— С кем вы там разговариваете? — резко окликнувший меня голос заставил споткнуться от неожиданности.
Лорд Риккардо стоял в дверях своего кабинета, полагаю, коли уж мы в него шли, и смотрел на меня с недоумением, недовольно кривя губы.
Пренеприятный тип! И вот как с ним договариваться? Права была Мари́ка, ох, права. Придется трудно.
Не ответив, я вроде как невзначай глянула на своего призрачного собеседника. Он развел руками, пожал плечами, утрированно тяжело вздохнул и, уже не шепчась, сообщил:
— Меня никто не видит.