Пассажиры почтовой кареты устроились под жидкими кронами прибрежных ракит. Два толстых купца-армянина с не менее толстыми женами, деревенский священник в старенькой рясе и два пьяненьких армейских поручика с мокрыми подмышками и мутными глазами тоскливыми взорами провожали очередной воз, въезжающий на паром. У их кареты внезапно лопнул обод колеса, и кучер с помощником его меняли в стороне от спуска к переправе.
Паром наконец отошел от берега и неторопливо, со скоростью одуревшей от жары мухи, пополз через реку.
Настя, подобрав под себя ноги, сидела у его изголовья. Стоило протянуть руку, и можно коснуться русых волос, а если чуть-чуть наклониться, то пальцы дотянутся до загорелой щеки… Она уже знала, что щека Фаддея шершавая и колючая от выступившей щетины, а волосы мягкие, пахнут солнцем и почему-то сосновой хвоей, хотя за время их путешествия им не встретилось ни единой сосны…
Девушка вздохнула.
"Где-то глубоко-глубоко, в самых дальних закоулках ее сознания, прозвучал вдруг сигнал тревоги: слишком мало они знакомы, чтобы хорошо узнать друг друга.
Но, возможно, это всего лишь маска, которой он пользуется, чтобы извлечь определенную выгоду и как-то устроиться в жизни? Ведь с ней он совсем другой — веселый и нежный, по-детски непосредственный, а порой, как пару часов назад, и бесшабашный, но в минуты опасности собранный и решительный? Он строго отчитывает ее, но глаза его выдают, они словно светятся любовью и тревогой за нее.