Но сейчас, держа в объятьях малышку, бьющуюся в истерике, ничего умного в голову не приходит. Умею ведь успокаивать рыдающих, приходилось не раз этим заниматься. И довольно успешно справлялся, пару банальных фраз, пару обещаний и вовремя протянутая салфетка.
А тут — как отрезало. Сижу и держу, впитываю её боль и ужас пережитого. Слушаю сбивчивый, невнятный бубнёж. Ничего конструктивного, лишь то, как ей было страшно за себя, за меня, за Валиева. Но особенно за меня."
"Распахиваю дверь и, удобнее обхватив девушку, выхожу из машины.
— Сейчас поспишь и на утро всё забудешь, — успокаиваю, занося девчонку в спальню.
— Я хочу искупаться сначала, — шелестит тихо.
— Сможешь сама или помочь?
— Сама! — краснеет, в глаза заглядывая, и губы облизывает.
— Дверь на щеколду не закрывай только, — выпускаю из рук жену и ухожу на кухню.
Мне самому нужно успокоительное. Щедро плеснув в стакан коньяка, достаю полупустую пачку. Руки до сих пор трясутся, ребра ужасно ноют, напоминая, что они все ещё треснуты. Плевать на собственное состояние в данный момент. Я вернул её. Вернул ту, кто делает меня лучше. Уверенными шажками проникает в самую чернь и своим неуёмным светом исцеляет.
Залпом осушаю стакан. Новую порцию наливаю, но не пью больше. Смотрю на ночной город через панорамные окна. И успокоение само приходит.
Оставляю в сторону так и незажжённую сигарету, малышка на кухню заходит. Переоделась в свою старушечью ночнушку. Её мы тоже в скором времени куда-нибудь денем. Но не сегодня. Как бы сильно я ни хотел её, отсрочим закрепление брака на день, возможно, два.
— Можно и мне, — стреляет глазками на мой стакан с алкоголем.
— Держи, — протягиваю.
Делает пару глотков, кашляет и с глухим стуком ставит на стол.
— Иди ложись, я сейчас подойду, — морщась, поднимаюсь.
— Сначала твои рёбра посмотрю, и перевязку нужно сделать, — упрямится, и я сдаюсь. Пусть отвлечется и полечит. В конце концов, меня безумно заводит её забота.
— Хорошо, подготовь всё. В душ схожу, и будешь лечить.