– Знаешь, если мы собираемся убедить твоего деда, что действительно помолвлены, мне нужно хоть что-то о тебе знать. Ну и желательно, чтобы ты не вел себя так враждебно.
Данте защелкнул на манжетах золотые запонки.
– И что же конкретно ты хочешь знать?
Больше всего ей хотелось знать, откуда в нем столько цинизма. И почему стоило им выйти из вертолета, как он разом помрачнел.
– Ты говорил, что тебя отправили учиться в интернат в Швейцарии, но не говорил почему.
– А для этого должна быть какая-то конкретная причина?
– Возможно.
Данте едва удержался, чтобы не ответить колкостью, как всегда отвечал, когда вопросы затрагивали нечто действительно личное. Потому что никогда и ни с кем не обсуждал ничего личного и тем более не собирался делать исключений для двуличной Ивы Гамильтон. Но на ее лице вдруг мелькнуло что-то похожее на искреннюю заботу, и Данте ощутил нечто очень непривычное, и ему вдруг захотелось раскрасить яркими красками пробелы в прошлом.
Вспомнив, как хитер и проницателен Джованни, Данте сразу же сжал губы. Всего одно неосторожное слово – и он сразу поймет, что все это лишь игра.
– Я один из семи детей, и, когда наши родители внезапно умерли, дед стал о нас заботиться.
– А… как они умерли?
– Плохо.
Слегка приоткрыв губы, Ива смотрела так, словно понимала, через что ему довелось пройти. Только вот не нужно ему это понимание. Он хотел, чтобы она просто выслушала голые факты и спокойно кивнула, а не смотрела на него так, словно он какая-то проблема, которую ей под силу решить.
А ведь когда-то давным-давно он действительно надеялся, что найдется женщина, способная сотворить с ним чудо… Данте смотрел на поблескивающую вдали гладь озера. Надеялся, что и он обретет спутницу жизни, с которой ночь за ночью будет отправляться в кровать… А вместо этого женщины сменяли одна другую, но стоило им хоть немного сблизиться, как не оставалось ничего, кроме скуки.