Еще одна блоха попрыгала следом за вопящим громилой, бессмысленно отмахивающимся на бегу дубинкой. Единственный сохранивший самообладание служащий Дядюшки Фобба схватился за свисающий с языка колокола на столбе канат и зазвонил.
Бом-бом-бом!
С каждым мгновением переполох все сильнее охватывал блошинник. Крики смешивались с топотом, грохотали клетки, когда в них бились сидевшие там блохи. Из дверей появилось несколько человек с ловчими петлями на длинных палках. Прогремел выстрел, и кто-то закричал: «Не палите в бойцов, идиоты!» Закачалась задетая одним из освобожденных пленников лампа.
Низкая неприметная дверь распахнулась, на улицу выбралось густое дымное облако, и из него вывалился Бёрджес.
Судорожно кашляя и пошатываясь, он двинулся к узкому переулку и вскоре в нем скрылся.
А потом из этого переулка раздалось:
– Как же я ненавижу Фли!
Часть III.
Все не заладилось с самого начала. Кенгуриан Бёрджес был в одном шаге, чтобы превратиться в вокзального констебля Хмырра Хоппера, а эта личность мало кому могла понравиться. Стоило грубому неотесанному констеблю где-то появиться, как тут же стихали разговоры, взгляды упирались в пол, а на лицах в виде покраснения и обильного потоотделения проступало признание вины. Вины в чем угодно: в неношении головного убора в общественном месте, в озвучивании непозволительных слов, иногда – в краже со взломом.
Обычно «процедура» происходила намного проще. Хопперу хватало потребовать ответов, пригрозить, нахмурить брови, схватить кого-то за шиворот, но Кенгуриан Бёрджес всего этого не мог. Что ж, вероятно, Хоппер уже давно узнал бы все, что хотел, но Фли и Моряцкие кварталы жили по своим правилам – высока вероятность, что человека в темно-синей форме прирезали бы еще на подходе к гостинице «Плакса».
Приходилось быть Кенгурианом Бёрджесом, и только взявшееся вдруг откуда-то упорство пока что не позволяло Хопперу сорвать накладные усы и вновь стать собой…
Когда он открыл дверь и вошел в гостиницу, все, что происходило там, застыло, как будто кто-то сделал фотокарточку. Как будто в гостиницу вошел не простой постоялец, а констебль.
Представившаяся ему сцена явно могла послужить иллюстрацией в либретто какого-нибудь водевиля.