Аврора, разомлев, инстинктивно откинула голову, подставляя шею под горячие губы. Как же было приятно. Как правильно! Она чувствовала себя паззлом, который превращается в цельную картину, постепенно: с каждым поцелуем, касанием, стоном. Джеймс смял ее губы, и она ответила, сплетаясь с его языком, обнимая за шею, ощущая, как через тонкую ткань платья возбужденные соски невыносимо чувственно трутся о его грудь.
Он приподнял ее за ягодицы, крепко прижимая к себе, показывая, как сильно нуждается в ней. Аврора огладила широкие плечи, покрытые легкой испариной, и провела ладонью вниз, путаясь в жестких волосах, темной дорожкой убегавших под резинку штанов.
Она резко отпрянула от него, вырвавшись из крепких объятий, продолжая тяжело дышать, хмельная от страсти. Аврора отвернулась, дрожащими руками касаясь припухших губ, мысленно твердя себе, что поступает правильно, отталкивая его.
– Аврора, – Джеймс обнял ее сзади, носом зарываясь в волосы, – я с ума схожу.
– Нам не следует… Мы не должны.
– Мы ведь оба хотим этого, – горячо шептал он, сжимая груди, не слыша смятения в ее голосе, слишком увлеченный желаниями плоти, затмившими рассудок. А ведь он хотел сначала объяснить произошедшее в театре…
– С чего ты взял! – убирая его руки, встрепенулась она и, резко развернувшись, выпалила: – У меня вообще есть жених!
– Что? – нахмурился Джеймс и спокойно уточнил: – Он и сейчас есть?
– Да, – сглотнула Аврора.
Голубые глаза, подсвеченные изнутри жарким пламенем, моментально затянуло коркой льда, делая их бесстрастными, чужими. Потом Джеймс резко схватил ее за подбородок:
– А что такое верность ты вообще знаешь?
Она вспыхнула от злости! Ей хотелось кричать: «А ты знаешь?!», но она смолчала.