Помнишь, Захар? Помнишь, как я тогда мечтала остаться в нем навсегда?»
Я выронила письмо и остекленевшим взглядом смотрела стопку… стопку с болью. Стопку агонии. Я онемела и оглохла. Мне казалось, что в эту секунду передо мной разверзлась пропасть и я в нее полетела на такой адской скорости, что у меня из ушей и из носа потекла кровь. Она и правда потекла… из носа. Капнула на пожелтевший лист бумаги. Так бывало… после рождения Гриши если я нервничала. Вытерла тыльной стороной дрожащей ладони. А перед глазами картинки рваные и обрывки дикого голоса Барского:
— Никаких вопросов, — почти исчезнувшим голосом проскрипел Барский, — этого ребенка не будет.
— Но надо узнать сроки… надо хотя бы…
— Я сказал аборт! Плевать на сроки! Вы вытащите из нее ЭТО какой бы срок сейчас не был!
Повернулся ко мне. И глаза дикие, безумные, расширенные, застывшие.
— Я не хочу делать аборт, — и мой голос звучит так жалобно и тихо.
— Никого не волнует, чего ты хочешь! — Рявкнул он, — Вычистить! Немедленно! Сейчас же!
Повернулся к врачу.
— Мне плевать, как вы это сделаете, но чтоб завтра в ней ничего не было!
Подняла письмо и поднесла пляшущие буквы еще раз к лицу. Тяжело дыша."
"«Она никогда не узнает чья она… Я не скажу ей, не скажу тебе. Эта тайна умрет вместе со мной. А эти письма я закопаю так глубоко в землю. Что прежде чем их найдут они сгниют… как и я каждый день гнию, глядя на твою дочь и понимая, что она никогда не назовет тебя отцом, Захар. Моя Сенечка называет отцом не тебя!».
И вспышки перед глазами яркие, беспощадные такие что я жмурюсь, хватаясь за горло от невозможности дышать.
— Имею. Этого не будет. Слышишь? Ты сделаешь, как я сказал и этого… — он подбирал слова КАК назвать нашего ребенка, а я в этот момент понимала, что умираю, что по мне идут трещины и я вот-вот рассыплюсь на осколки и молекулы нескончаемой боли. — этого отродья не станет … ЭТО уберут из тебя!
— Это, как ты сказал, не отродье, это ребенок! И… и он не твой! НЕ ТВОЙ! Поэтому не смей им распоряжаться!
Схватил за горло и сдавил пальцы.
— Что ты сказала?
— Он не твой. — я цеплялась за этот мизерный шанс, как за соломинку, как за волосинку, на которой можно удержаться и не упасть в слипающийся позади меня кровавый мрак, — не твой. Он… он.
— ЧЕЙ? — загрохотал таким ревом, что у меня заложило уши.
— Он Яна…
— Лжешь! — тряхнул за горло, бешено вращая глазами, теряя все человеческое в облике, — Ты лжешь.