Каждый звук слышно и нежность в воздухе трепещет. Вроде и город не далеко, а воздух другой совсем.
Палка в траве утопает, шороху наводит, а Устинья буквально слышит, как насекомые в разные стороны расползаются. Наклонилась, чтоб цветов срезать и увидела, как вдалеке белеет что-то. Вроде как лежит кто-то у осины.
Не любила она находки такие. Мороз сразу по коже прошел. Пару раз натыкалась за свою жизнь и осадок всегда оставался. На помощь не звала, обходила тело и шла своей дорогой. Если помочь не могла. Вот и сейчас прислушалась сама к себе… мертвецов всегда ощущала неприятным холодком по телу, словно они его ей передавали на расстоянии.
Устинья наклонилась к ней и за плечо тронула, а та тут же подскочила, глаза распахнула.
— Не прикасайтесь! Не троньте! Не дам ребенка убить! Мой он! Моооой!
Бредит похоже. Щеки красные. Знахарка лба коснулась и руку отняла — горит вся. Ладонь опустила вниз к животу, и та сразу согрелась. Значит вот где ребенок. Забирать ее отсюда надо. Мало ли кто найти может.
— Вставай, деточка, вставай, милая. Нельзя тебе тут лежать, если ребенка сохранить хочешь.
Глаза девчонки шире открылись, взгляд более осмысленным стал, она в руку Устиньи вцепилась.
— Помогите… ищут меня.
— Не достанут! И не найдут!
Помогла девушке подняться, на плечи ей свою кофту и платок накинула и медленно в сторону деревни пошли.
Потом Устинья долго удивлялась откуда у несчастной силы взялись идти, откуда ресурсы истощенный организм брал. Уже к вечеру в лихорадке билась, испариной покрылась вся, кашель дикий напал. И расспросить ни о чем нельзя. Но нутром своим чуяла, что девочка от больших неприятностей убежала и эти неприятности могли следом за ней по пятам идти.
Знахарка примерно сроки беременности определила, на глаз, да по опыту. Живот ощупала. Плохи дела — при жаре таком может не выжить младенец. Тут бы еще и мать выжила, видать сутки там пролежала в кустах тех. Кожные покровы бледные, веки белые.