И тут удары ножом посыпались один за другим… Сколько их было? Двадцать? Тридцать? Злоба и обида требовали достойного вымещения.
После экзекуции Дантист, просочившись по так хорошо знакомым ему улицам мимо патрулей, как ни в чем не бывало вернулся в квартиру, которую ему выделила немецкая комендатура."
"Утром его поднял бесцеремонный стук в дверь. Двое солдат с бляхами немецкой полевой жандармерии затолкали его в легковую машину с открытым верхом и отвезли к зданию генерал-губернаторства. Через черный ход провели внутрь, отконвоировали по крутым лестницам и узким коридорам.
Майор Кляйн стоял у большого полукруглого окна. Держа в руке свой вечный бокал с коньяком, он внимательно рассматривал изрезанный колокольнями и башнями силуэт города.
Резко обернувшись, он кивнул гостю. Поставил бокал на стол. Полез в ящик. Вытащил пистолет «Вальтер». И вдавил его ствол в лоб Дантиста со словами:
– Не думал, что нам придется прощаться при таких обстоятельствах.
– За что? – сдавленно произнес Дантист.
– Мало того, что вы убили человека в доме у площади Всех Святых. Так еще сделали это настолько неумело, что вас описали свидетели.
– Я?
– Помните нашу договоренность насчет вранья… За что вы невзлюбили пана Стельмаха?
– Он был агентом польской контрразведки. Благодаря ему меня чуть не расстреляли.
– Это нам известно. Но он работал и на Германию. Кто вам позволил убивать без разрешения? – палец дрогнул на спусковом крючке.
– Я виноват. Дайте мне возможность доказать свою лояльность.
– О как. Это называется лояльность.
– Преданность!
– Ладно. – Майор положил пистолет на стол, опять подошел к окну – над городом на севере стоял столб дыма, что-то там горело, слышалась отдаленная стрельба. – Отныне никаких сведений счетов и убийств… Без моего ведома… Или хотя бы без уведомления меня.
– Больше никакого своеволия, господин майор, – произнес Дантист, а потом осторожно поинтересовался: – А что со свидетелями?
– Пусть вас это не волнует, – майор отошел от окна и устроился в кресле.
Организацию лихорадило. После того как сотрудники НКВД взорвали в Роттердаме ее лидера – легендарного террориста Евгена Коновальца, фракции, которые удерживались воедино его стальной волей, начали тянуть одеяло на себя.