– Потому что, – улыбнулся Спези, – тут и начинается самое интересное.
Доктор подошел к металлической двери и распахнул ее. В лаборатории оказались две рабочие станции на жестких дисках и полки с цифровыми сэмплерами, уплотнителями и ограничителями, стены и потолок покрывала акустическая пена.
Спези впустил гостей и запер за ними дверь. Включив усилитель, он подтянул рычажки на микшерном пульте. На стенах низко зажужжали базовые колонки.
– Первый настоящий научный тест над скрипкой Страдивари провели пятьдесят лет назад.
На клавиатуре сэмплера доктор выбрал аудиосэмпл и послал его на микшер. Комнату наполнили сладостные звуки скрипки.
– Яша Хейфец, каденция концерта Бетховена для скрипки. Он играет на «Мессии»[57].
На мониторе заплясала сложная последовательность линий.
– Это анализ частоты от тридцати до тридцати тысяч герц. Только посмотрите, какое богатство низкочастотных звуков! Они – темнота, звучность. И взгляните на промежуток между двумя и четырьмя тысячами... Видите, какая живость и сила! Вот что наполняет звучанием концертные залы.
Какое отношение все это имело к Балларду и убийствам, д'Агоста не понял. Не понял он, и что такого написал Пендергаст на обороте визитки (которую Спези по-прежнему сжимал в руке).
– А вот высокие частоты. Видите, как они прыгают, мерцают, будто пламя свечи? Тонкие и мимолетные, эти перепады придают звучанию хрипотцу, трепет.
Пендергаст кивнул.
– И все же в чем секрет, синьор доктор?
Спези выключил музыку.
– Секретов уже не осталось.
Спези вновь обернулся к клавиатуре, нажал несколько клавиш, и на экране появилось изображение изящной скрипки.
– Вот. Совершенная копия «Харрисона»[58], до последней трещинки и царапинки.