Поэтому в разговоре нельзя поставить деликатную точку, нельзя на обыске тактично отвести взгляд от чужого белья, нельзя не видеть чужих пороков и слабостей. Как это трудно – иметь большие права, которые в сто раз тяжелей ваших нелегких обязанностей! Но иначе нельзя – мы ставим столбы между людьми и убийцами. Убийство – не абстрактная картина, здесь непонятного и недосказанного быть не может. И кто-то должен копаться в чужой грязи и крови, чтобы не было вообще грязи и пролитой крови».
Тихонов провел ладонями по лицу, будто умывался, потом встал:
– И все-таки, Лев Алексеевич, я должен вас огорчить; к Алешиной нам сегодня придется поехать.
– Но вы убедитесь, что все это ерунда, и сами же потом будете смеяться.
– Может быть. Но, как говорит мой начальник, хорошо смеется тот, кто смеется без последствий.
Отворилась дверь, и в комнату вошел высокий седой человек. Он подошел к Тихонову, сказал звучным веселым басом:
– Здравствуйте! Лагунов. – И крепким мужицким пожатием стиснул ему руку.
4
– …Нет, дорогой мой, у вас архаические представления о нынешней периферии! – сочно захохотал Лагунов. Его лицо красно, крупные черты подвижны, небольшие седые усы вздыблены.
– Небоскребов у нас, на Орловщине, не строят, как на проспекте Калинина, скоростную химчистку налаживают второй год – это все верно. Но вот вы, столичные жители, всегда немного кокетничаете с нами, провинциалами: «Ах, у нас такая спешка всегда, такой ритм жизни бешеный!» Так ритм – что? Уже давно нужны другие категории, другие определения.
– А вы как думали… – рассудительно сказал Тихонов. Лагунов быстро повернулся к нему:
– Вам, молодой человек, хорошо. А вот мне где время взять? У меня вон была намечена целая программа, а я за все время в Большой театр один раз вырвался.