Кроме того, мы занимаемся не следствием, а оперативным розыском преступника. Следствие ведет прокуратура.
— Не обижайтесь, товарищ Тихонов. Я, наверное, неудачно выразился. Я просто хотел сказать, что этому убийству надо уделить чрезвычайное внимание.
— Я не обижаюсь, товарищ Беляков. А что касается чрезвычайного внимания, то оно уделяется у нас всякому убийству.
— А как вы думаете, поймают убийцу?
— Я за это зарплату получаю, — сказал зло Стас и вспомнил спокойное шараповское: «Найдем. И не таких находили».
— А все-таки случается еще, что такие преступления остаются нераскрытыми?
— Случается.
— Вот видите!
— Что я вижу? Убит человек. Надо выяснить, почему. Тогда уже будет проще найти — кто убил. Для этого берем всю совокупность объективных обстоятельств вокруг убитого и отметаем все лишнее — налицо мотив и субъект преступления.
Беляков смотрел недоверчиво: разыгрывает его оперативник, что ли? Стас говорил спокойно, слегка улыбаясь, скрывая душившую его злость.
— Да-да, как у Родена: берем каменную глыбу и отсекаем все ненужное.
— Но ведь это, наверное, дьявольски трудная задача, — растерянно произнес Беляков.
— Нет. Если привыкнуть, то ничего, — успокоил Стас, подумав: «Ох, милиция, милиция! Горький, черствый хлеб!»
По лицу Белякова было видно, что он в Стаса не верит. «Медаль надо было надеть», — усмехнулся про себя Стас.
— Все это так непостижимо, нет никаких логических объяснений всему свершившемуся, — сказал Беляков, и очки его запотели.
Больше всего Стаса бесило, что Беляков молод. Ну, старый, какой-нибудь пенсионер со сквера, обыватель доминошный бормотал бы такое — понятно. Но молодой совсем парень — это уж черт те что! Только бы не сорваться, спокойно:"
"— Как я понимаю, вы хотите получить от меня расписку в том, что я обязуюсь найти убийцу. Такой расписки я вам не дам. И никто не даст. Потому что я — человек. И всякий другой оперативник, молодой или старый, — только человек.
— Каким же образом? — с интересом спросил Беляков.
— На моей стороне закон, люди, общественное мнение, — устало сказал Тихонов. — Наконец, я человек, а он — волк, человеко-волк, и рано или поздно мы его загоняем за флажки.
— Да-а, это по-своему убедительно, хотя довольно общо, — упрямо сказал Беляков.