Сейчас я — доказательство его силы и власти надо мной.
— Зачем ты обрезала волосы? Кто тебе разрешил?! Мне не нравятся короткие!
Я вытираю рот запястьем и подаюсь назад, прижимаясь к стене.
— Ты обещал. И не пиши Пилар, никогда! Только если полюбишь ее по-настоящему!
Ник облизывает губы, смотрит на меня, а потом вдруг смеется. Нагло и громко, словно я сказала какую-то чушь. Я жду, когда он отойдет назад, но этого не происходит, и уже через секунду он вновь пробует меня поцеловать. Только на этот раз его рука смело ложится на внутреннюю поверхность бедра, задирая платье.
— Мне нравится, когда ты такая послушная, Трескунок. Вот увидишь, у нас все получится. Адели смирится, а отец поймет. Мы уедем, и ты будешь только со мной! Каждый день… Всегда, пока я буду тебя хотеть!
Ему нравится?! Пока он… будет меня хотеть?!
От перспективы своего будущего становится страшно. От мысли, что моя жизнь может стать таким же побегом, как мамина. Ведь мне не нравятся ни он сам, ни его действия, ни слова.
У Николаса не получается накрыть мои губы, потому что я бью его по щеке.
— Убирайся! Пошел вон!
Это наконец-то останавливает его.
— Ты понимаешь, что все равно никуда от меня не денешься?"
"— Если только тронешь… я обращусь в полицию, клянусь! Все узнают, какой ты!
— Какой? — Николас отступил, но не выглядит огорченным, а очень даже напротив — он доволен в своей злости.
— Убирайся! — повторяю. Прикосновение его рук все больше душит и зудит на коже… Становится нестерпимым!.. И Николас уходит. Но оставляет последние слова за собой:
— Красивое платье, Трескунок.
Дверь распахивается, он уходит, и это словно глоток воздуха — вернуть себе свободу. Я больше не могу находится ни в этой комнате, ни в этом доме, где продолжает шуметь вечеринка и никому нет до меня дела.
Дождавшись, когда Николас с Питером спустятся по лестнице и пройдут мимо Пилар, оторопевшей оттого, что мой сводный брат не обратил на нее никакого внимание, я спускаюсь следом.