– Про маму расскажи, – полушепотом попросил он. – Как она… умирала.
– Как? Тяжело, Жень. С этой болезнью всегда тяжело. Все говорила: «Если бы сразу!» Почти полгода ее трепало. Я ездила к ней два раза в неделю, чаще не получалось.
– Понимаю. И за это большое спасибо."
"– Ухаживала за ней соседка, Зоечка, не помнишь? Тихая, как серая мышь. Глаза в пол, лицо смазанное, бесцветное. Такую трудно запомнить. Верующая, все по церквям и монастырям. Но невредная и ответственная. Только все клянчила: «Валентина Петровна, а вы мне диванчик оставите? Мой совсем истрепался.
– Зря, – тихо сказал Свиридов, – зря не позвонила. Неправильно это. Не по-людски.
– Я долго думала, сомневалась – как будет правильно? Нет, не тебя жалела, ее. Ну раз просит… Ну а потом квартиру продала. Да что там в девяностые она стоила! Копейки, смешно – пятиэтажка в Подольске. Ну а деньги, шесть тысяч долларов, как обещала – половину нам, половину тебе, как она завещала. Она волновалась и все повторяла: «Вот Женя приедет – и сразу отдай».
– Подожди, – не понял он, – а остальные? Ну, эти три, ну типа мои? Надеюсь, потратили, пристроили?
Валентина с удивлением посмотрела на него:
– В смысле – пристроили? Конечно же нет! Лежат, целые и невредимые. На твое имя в Сбербанке.
От возмущения он заходил по терраске.
– Ты что, спятила, Валь? Как это так? Уму непостижимо. Вы их не потратили? Нет, ты серьезно? При вашей-то… – Слово «нищета» выговорить не получилось.
Валентина недоуменно на него посмотрела:
– Ты дурак, Жень? Какое «потратили»? Это же завещание, последняя воля.
– Ну, девки! Ну, вы даете! Вы сумасшедшие. Ей-богу, клиника просто!
– Оставь, – засмеялась она. – Лучше покажи мне фотографии своего дома, это куда интересней!
Жутко смущаясь, Свиридов достал телефон.