Она осторожно, еле прикасаясь, протерла памятники: один – мамы с папой, общий, так захотел отец, второй – мужнин. Красивый, черного мрамора, с большим и очень похожим портретом. На нем она не экономила – ее муж это заслужил. Разложила цветы. Кивнула на прощанье, громко вздохнула и медленно, не оглядываясь, пошла к выходу.
Дома тщательно прибралась – проверила, хорошо ли вымыта посуда, чтобы не стыдно было перед соседками, аккуратно ли разложены и расставлены запасы в погребе, хорошо ли выметен пол. Полила цветы – герань и фиалки.
И тут Салихат снова поймала себя на мысли, что совершенно, даже как-то совсем неприлично спокойна. Вывод напрашивался сам собой: выходит, она равнодушна к этой жизни и запросто, без сожаления с ней распрощается.
Выпила на ночь снотворное и чуть не рассмеялась: вот дурочка, боится не уснуть! А скоро, совсем скоро, будешь спать, сколько хочешь.
Но она боялась не бессонницы, а собственных мыслей и воспоминаний.
А ночью приснился сон. Нет, не совсем так – она не поняла, сон это был или явь. В чудеса и прочие мистификации Салихат не верила. В загробную жизнь? Наверное. Но представляла себе это слабо, нечетко, расплывчато, как на переводной блеклой картинке: райские сады, полные сладких плодов, журчащие ручейки, зеленые лужайки, поляны с пышно цветущими разноцветными цветами. Неужели это возможно?
Но хотелось верить, что у ее любимых и близких там, в том краю, спокойная и радостная, светлая жизнь без хлопот.
"Той ночью к Салихат пришел муж. Он стоял возле ее кровати, и она чувствовала запах его кожи, волос, одеколона со слабой цитрусовой отдушкой. Она видела его явственно – только протяни руку. Но вот этого сделать она не могла. Не могла даже пошевелить рукой, не то что дотронуться до него.
Салихат смотрела на Камала во все глаза.
Камал мягко улыбнулся:
– Ну что ты, ласточка? Что еще себе надумала? – Он с осуждением покачал головой. – Не смей, слышишь? Я и подумать не мог, что ты на такое способна.