— Это… — Аглае вдруг захотелось повеселиться: — Это заклинание. Древнее и очень опасное. Называется фокус-покус.
Дамазы убрал секиру и снова схватил ее за талию. Дернул вперед и, прижимая к себе, потащил вглубь библиотеки. Зажав ее в тиски между старым стеллажом, каменной стеной и собственным твердым телом, навис сверху.
— Не держи меня за дурака. Я знаю, что ты не княжна. И что в твоем мире нет чар. Настоящая Аглаида выбрала тебя за вашу схожесть. И украла у другой ведьмы силу, чтобы передать тебе. Ты едва колдуешь.
Он действительно все знает. Значит должен понимать, что она никому не желала зла! Хотя вряд ли он что-то понимает, кроме стремления уничтожать ведьм. Он просто слеп в своем инстинкте.
Наверное, она совсем потеряла страх. Или сошла с ума. Но Аглая собиралась сказать ему правду о том, что теперь будет вечно написано на его лице.
Она провела пальцем над его бровью, погладила черные буковки. Дамазы прикрыл глаза и тяжело вздохнул.
— Здесь написано: «Прими меня». Этого же ты хотел? Чтобы я радовалась бесконечным унижениям и запугиваниям, ведь сам Катонский палач обратил на меня внимание. А здесь… — Аглая провела слегка дрожащими пальцами по скуле вниз, до линии губ. — Здесь написано, что лучший охотник на ведьм покорился ведьме. Нравится?
Он зарычал. В глазах сверкнула ярость.
— Ты должна была понять, что убивать ведьм — основной инстинкт оборотней. Мы рождены для этого! Каждую минуту, сохраняя тебе жизнь, я иду против своей природы.
Он встряхнул ее, прижимая к шкафу.
— Я не должен испытывать к тебе ничего из того, что испытываю! Пусть ты рождена в другом мире и воспитана не так, как ведьма, теперь твоя суть отравлена чарами.
— Ты и понятия не имеешь, для чего рождены оборотни!
— А ты имеешь?
— Да, Ваше Высочество.
— У нас нет таких секретов.
— Ошибаешься…
— Ты здесь недавно, а чары уже успели овладеть тобой настолько сильно…
Он сказал это без злости, скорее задумчиво. И Аглая начала сомневаться: а может он прав? Вдруг то, что она видела, — обычный сон? Галлюцинация. И на самом деле не было ни жемчужеволосой Эмеше, ни горделивой рассказчицы Гейзы.