Словно все его тело оказалось покрыто такими же мелкими, пересекающимися шрамами, которые она видела у него на руке. Даже его лицо показалось усеянным шрамами. Черты его стали выразительнее, а кончики ушей заострились. Когда молодой человек приподнял уголок губ, собираясь улыбнуться, Селина готова была поклясться, что увидела клыки, как у демона.
Селина опять резко моргнула.
– Простите меня. Пожалуйста… простите, – начала заикаться она. – Пиппа, не могла бы ты помочь джентльмену на кассе? – А потом она бросилась в подсобку, чувствуя, как неуютный взгляд джентльмена продолжает за ней следить.
I
Никто больше этого знать не мог, но незнакомец в шляпе-котелке наблюдал за происходящим в магазине. Он единожды сжал и разжал руку, разминая костяшки, а потом достал из нагрудного кармана карандаш и бумажный блокнот.
Он потратил не больше минуты, записывая детали того, что увидел сегодня. Затем незнакомец поправил свои длинные усы и исчез за ближайшим поворотом.
Джей
– А вот и он, тот самый странный китаеза.
Джей настолько погрузился в собственные размышления, что почти не заметил направленную на себя, словно дуло пистолета, чужую ненависть. Он замер, стоя у входа в свой дом и прислушиваясь к женскому голосу на балконе сверху.
Он знал, что это она. Это всегда она.
– До сих пор не могу поверить, что подобным людям дозволено жить здесь, – продолжала женщина, и каждое ее слово было пропитано презрением.
Ее подруга, стоявшая на балкончике рядом с ней, согласно захихикала:
– Что поделаешь.
– Графу следует больше заботиться о том, что могут подумать соседи. Позволять этому китаезе и тому темнокожему мальчишке из восточной Индии жить среди нас… – Она цокнула языком. – Они даже не христиане, говорю тебе, – шепнула она. – Я почти уверена, что видела у них в коридоре богохульную статую.
– А еще тот индийский мальчишка выращивает странные травы у себя на балконе.
– Все равно он даже близко не стоял с этим китаезой. Он как призрак, ходит везде и даже шороха не издает. Представь только, однажды…
Джей выслушивал подобные беседы уже на протяжении трех дней. Он всегда вслушивался, позволял наглости дамочек наполнить воздух в его легких и вокруг него, любовался жаром их ненависти.
А потом отпускал – стряхивал все с себя, как лепестки цветов, кружащиеся на ветру.