И одновременно хотелось до дрожи, до зубовного скрежета, до безумного болезненного чувства в солнечном сплетении просто ощутить тепло и силу его рук на своем теле, прижаться, уткнуться носом в плечо, глубоко вдохнуть его запах и провалиться в небытие. Зло утерла слезы и ровно спросила:
— Главный клоун выступил?
Он ответил не сразу. Взвешивал, просчитывал. Специально едва слышно порвала свой выдох.
— Должен скоро объявить его выход на арену. — Протяжно зевнул и устало продолжил, — в столичный цирк его повезут, начальство мое повеселить.
— Эмин… — я знала, что сгущается в его глазах. Знала. Потому что оно сейчас напитывало его спокойный глубокий голос.
— Да придется отпустить, не переживай. Я же говорил, что много людей заинтересованы в моем комфорте, им очень не понравился такой маневр примы моего балета, когда меня едв… вот хотят видеть его. Очень хотят.
* * *Терпела. Я терпела еще два дня. К исходу второго едва не ебнулась в обморок. Забыла пожрать. Как в Доминикану прилетели моей едой был никотин, нервы, немного воды и иногда черный ром в ночи и шуме волн, когда ноги уже ныли от моих бесконечных перемещений по дому и находиться я там больше не могла. Я впервые увидела как разозлился Аслан. Я как раз пятисотый круг по дому завершала, шла мимо дивана, где от его задницы уже должна выемка навсегда остаться. У меня мир поплыл перед глазами, гул в голове резко утих и мне показалось, что я оглохла.
Врач, забор крови, вопросы через переводчика, пара капельниц. Сдвинувший брови Аслан, сидящий в кресле напротив кровати. Потом море жратвы, которую он приказал мне в себя впихнуть. Приказал так, что я поняла, что если не стану есть, он сам будет в меня все это засовывать. Насильно. Очень злобно. И через все отверстия.