Паноптикум

 — Позвала я, затягиваясь сигаретным дымом сидя за столом в малогабаритной кухне сестры.

— Ау. — Степаныч, стоящий у плиты с интересом заглянул под крышку кастрюли с супом и обрадовано улыбнулся.

— Какая она была? — Перевела взгляд на открытую форточку окна, за которым зимняя ночь неохотно уступала рассвету. Стряхнула пепел на крышку от банки и, бросив взгляд на настенные часы, сделала себе пометку, что минут через тридцать надо выходить из дома, чтобы успеть к началу смены халдеев.

— Кто? — Степаныч прикусив от усердия кончик языка, пилил тупым ножом буханку хлеба, поставив рядом со мной тарелку супа.

— Мама. — Усмехнувшись, я снова сделала затяжку, внимательно глядя на пропитое лицо Алинкиного отчима и гражданского мужа моей биологической матери. — Какая была мама?

Какая была женщина, которую я ни разу не видела. Кто она? Что она была за человек? Отказавшаяся от меня в роддоме и в последующем предпринимающая неоднократные попытки меня найти. Только дуро лекс, сед лекс — закон суров, но это закон.

В тех реалиях девяностых, когда я родилась, матерям тяжеловато было найти ребенка от которого они отказывались.

Я нашлась сама. Нашла Алинку через некоторое время, после того, как выпустилась из детдома. И это забавно, но Алинка, три года как схоронившая мать, оказалась нормальной. Близкой. Понятной. Родной. Немного подкосившей мою теорию устройства мира.

Миф номер один — все детдомовские мечтают о семье.

Не все. Домашние, попавшие в детдом из-за условий существования, или те, кто хотя бы эпизодно знал, что такое семья, или те, кто мечтал о лучшем куске, с ужасом вспоминая свои семьи — они да, они мечтают.

Мы же, кто с рождения были одни — нет. Сложно желать того, о чем ты представления не имеешь, а в сказки мы не верили, хотя и в силу возраста слушали их с желанием.

Я внимательно вглядывалась во взгрустнувшее лицо Степаныча, глядящего в перечницу на столе.

— Степаны-ы-ыч, — усмехнулась я, затушив сигарету и откинувшись на стуле.

 — Да давай уже жги. Это не мое детдомовское сердечко просит розовых соплей о маме, это я о ее характере спрашиваю, потому что у меня, по ходу, отклонения. — Я прыснула, глядя на мрачно посмотревшего на меня Степаныча. — Вот хочется узнать гены это или я сама просто со сдвигом. Какая мама была?"

"— Галка-то? — Степаныч по стариковски пожевал губами, убирая трясущимися пальцами буханку в пакет и смахивая в ладонь крошки со стола. — Своеобразная.