Конечно, раз вы говорите, что туалет, где он повесился, был заперт изнутри, то никто его убить не мог. Физически не мог. И все-таки его убили. Я это знаю, потому что она тоже ехала в том поезде, я звонила ей и прямо об этом спросила. Она даже не стала отпираться, настолько уверена, что ей ничего не грозит. Если вам обязательно нужно кого-то обвинить – обвиняйте эту женщину. Не знаю, будет вам легче оттого, что вы узнали, кто виноват. Мне бы на вашем месте, стало только хуже, потому что привлечь ее к ответственности вы не сможете.
На этой фразе строчка заметно сползла вниз и только с великим трудом снова взобралась на линейку. Видимо, Лизе с трудом давались эти слова, и она писала почти через силу."
"«Я не стала бы вам всего этого писать, но я просто боюсь. Боюсь за себя. Не знаю, может быть, я сейчас все это порву. Какой в этом смысл? Все равно, ничего не исправишь. Я думаю съездить в Питер в это воскресенье и встретиться с ней.
Варе казалось, что должно быть продолжение, но это, действительно, оказалась последняя фраза. Дальше следовал чистый лист. Ни подписи, ни числа. Ничего.
– Уж лучше бы она в самом деле все это порвала, – пробормотала женщина.
В это время она услышала звук, от которого едва не потеряла сознание. В дверь кто-то позвонил.
«Позвонят и уйдут, – решила она, справившись с волнением и подавив в себе первый порыв – пойти и открыть. – Сейчас уйдут. Уже ушли».
Но звонок повторился. Тот, кто звонил, нажал на кнопку несколько раз – быстро, резко, нетерпеливо. Варя не выдержала. Осторожно ступая, стараясь, чтобы не скрипел рассохшийся паркет, она пересекла комнату, где в кресле сидел труп, прошла в прихожую и остановилась в нескольких шагах от двери.
«Откроют и увидят меня.