И пошла, а потом побежала, и оказалось, что это очень быстро, всего несколько шагов — добежать до ванной, и Инна ввалилась в тепло, в яркий свет и влажный запах шампуня и чужих духов.
Катя лежала по шею в мыльной пене.
Вид у нее был распаренный и очень живой. Просто на редкость живой.
— Катя, черт вас побери!
Губернаторская дочь подскочила, выплеснув на пол изрядный ком пены.
— Катя, почему вы не отзываетесь?!..
Вопрос был глуп. Она не слышала Инниных призывов, потому и не отвечала.
— Вода шумит, — сказала Катя.
Этот светский тон из середины пенных развалов, это легкое удивление, поворот головы развеселили Инну.
— Я вас потеряла, Катя. Не могла найти.
Катя вытерла мокрую щеку, сделав ее еще более мокрой.
— Я приготовила ужин. Думала, что дождусь вас, мы поужинаем и я пойду. Я и так целый день прячусь, а мама… опять осталась одна.
— Еще Глеб должен приехать, — сообщила Инна. — Я пойду вниз, а вы не торопитесь. Хотите, я дам вам джинсы и свитер?
— Что вы, Инна!.
— Я не предлагаю вам свои. У меня есть джинсы бывшего мужа. Они совершенно чистые и новые. Он, по-моему, ни разу их не надевал, но Аделаида Петровна все равно постирала. И свитер есть. Английский кашемир.
Неизвестно, зачем это было добавлено, наверняка Кате наплевать на то, из какого он кашемира и из кашемира ли вообще, но Инне вдруг так жалко стало давать ей этот свитер, купленный для мужа в уютном маленьком магазинчике, где на полу лежал коричневый ковер и стояла белоснежная смешная овечка! Она так старательно его выбирала, так радовалась, так серьезно соображала, какой цвет больше пойдет к его глазам, а теперь этот свитер наденет губернаторская дочь — никто, чужой человек.
Оттого, что ей жалко стало свитер — а еще больше себя! — она решительно распахнула дверь в «гардеробную», вытащила джинсы и большой хрустящий бумажный пакет со славной овечьей мордой в овале, перевязанный суровой ниткой и запечатанный сургучом.