В общем, повеселилась в тот день Ленок, явилась ко мне, губы трясутся, упала на диван и говорит: «С каждым разом все хуже, надо как-то Егора образумить, Ольгушка мне не помощница, она сыну слова поперек сказать не может. Наоборот, меня просит: „Лена, не оставляй мальчика одного, куда он – туда и ты“». Скажите, Иван Павлович, разве это похоже на любовь к невестке?
Я заглушил мотор, вынул ключ из зажигания и ответил:
– Раечка, мать, ясное дело, больше любила Егора. Но она не третировала его жену, не ревновала и не разбивала их семью.
– Уж не дура, понимаю, – мрачно отозвалась Рая, – только несчастная Ленка перед смертью прошептала врачам не телефон свекрови, а мой. Небось не слишком в «любовь» мамы верила.
– Пойдемте, – предложил я, – надо подняться в отделение. Человек, который вам звонил, оставил свои координаты?
Рая кивнула, вытащила из кармана бумажку и медленно прочитала:
– Сергей Леонидович Павлов, третий этаж.
Я помог Рае выбраться из машины, и мы, сгорбившись, поплелись к центральному входу в больницу. Не знаю, как Шумаковой, но мне хотелось сейчас очутиться за тридевять земель отсюда.
Оказавшись перед стеклянной дверью с надписью «Отделение интенсивной терапии», Рая, явно испугавшись, попросила:
– Ты там… сам… выясни.
Я кивнул и отправился искать Павлова. Через полчаса я узнал, что именно случилось с Леной.
– Мне плохо…
Секьюрити, не слишком разобравшись в ситуации, не отрывая глаз от газеты, равнодушно ответил:
– Гражданочка, в связи с эпидемией гриппа посещения разрешены лишь с семнадцати до восемнадцати. Видите, никого вокруг нет, нечего лезть, все равно не пущу.
– Нет, – прошептала Лена, – нет…
Не особо смекалистый охранник начал злиться.
– Не «нет», а «да». Мне сказано не пущать в другие часы, просите пропуск у лечащего врача.
– Мне плохо, – выдавила из себя Лена и стала валиться на пол.
Дежурный подхватил потерявшую сознание женщину, усадил ее на банкетку и ринулся в приемный покой. За Леной осталась наблюдать старуха-уборщица, сначала она причитала, потом, увидев, что женщина пишет что-то на листке бумаги, слегка успокоилась, значит, бабе стало лучше.