На следующий день Дружинина бросилась искать любовника, но везде был облом: мобильный молчит, общие знакомые Юру не видели. Кстати, Трофимов не приводил любовницу к себе на квартиру, они встречались в маленьких гостиницах. Поэтому про дом рядом с МКАД Дружинина не знала, она в безумной тревоге, и тут вспоминает медсестру, девушку с необычными глазами. К ней Дружинину Юра отправлял за лекарством, сам он не захотел тогда светиться. Лена, попив дома чайку, несется в больницу, ее толкает надежда, что помощница Юры, раздобывшая снадобье, знает его адрес или в курсе произошедшего.
В холле больницы ей делается плохо, бабка-гардеробщица из сочувствия к посетительнице, по доброте душевной, предлагает:
– Милая, хочешь чайку?
И тут… я, конечно, могу лишь предполагать… Никто этого не подтвердит, ведь Лена мертва. Но думаю, что слово «чай» взорвалось у несчастной в голове, она поняла, что ее отравили, и попыталась составить записку, но мысли путались, рука дрожала, единственное, что получилось разборчиво – слово «Эдита», текст непонятен.
– Одно время я думал, что автор затеи сам Егор.
– Нет, он жертва, – вздохнул Макс, – во всяком случае, в истории с похоронами. Кстати, знаешь, я поднял из архива дело о скифском золоте и обратил внимание на крохотную деталь, ее не заметил следователь: сандалии.
– Ты о чем?
– На берегу нашли одежду мальчиков. Витя, убив Егора, догадался раздеть труп, чтобы придать произошедшему вид несчастного случая.
– Ужасно, – прошептал я, – Егор жил с таким грузом на душе. Как ты думаешь, смерть второго мальчика – случайность?
– Ну, если ты сохранишь дружбу с Дружининым, сам поинтересуешься у него, – пожал плечами Макс.
– Ты забыл? Егор умер, под моим именем.
– Ой, Ваня! Прости! Я не сказал! Он жив.
– Кто? – как идиот воскликнул я.
– Да Егор же!
– Но звонили из больницы моей матушке, сообщили по месту прописки о смерти Подушкина, – залепетал я.
Макс махнул рукой.
– Наш российский бардак. Хотя в этой клинике порядок, даже на каждой кровати висит табличка с именем и фамилией пациента.