И чё делать? Нет, надо бандюгана на место сразу ставить, а то решит, что он главнее и в шестёрки определит. Задних сидений нет. Хочешь на переднем? Да без проблем. Подцепляю его за задницу, сажусь на сиденье сам и опускаю пса себе на колени. Всё быстро, спокойно, решительно, как так и надо. От такой бесцеремонности псина фигеет и теряется. Вроде и не согнал с законного места, а вроде его как бы и поимели. Делает вид, что иного он и не ожидал и устраивается поудобнее на коленях. Не хочет конфликт раздувать или рассчитывает отыграться? Ну-ну.
У кирии глаза стали гораздо больше, чем были. Значительно.
– Однако, вы Виталос, умеете обходиться с собаками. Такого Монморанси не позволял ещё никому. Вы – очень смелый человек! А с дамами?
– Я надеюсь, мы с ним подружимся, правда Морсик?
От такой фамильярности Морсик дара рыка лишился и изумлённо уставился на меня.
– Слышь ты, борзый. Ты как меня назвал? Ты вконец охренел чоли?
– Ну, не Мурзиком же мне тебя звать? – и я ласково потрепал оторопевшего сабачку по холке.
– Слышь, корешок. Морсик! С тобой на, разговариваю, или ответить западло? Твоя хозяйка всегда такая деловая, или это я на неё так дурно влияю? Она вообще при делах?
– Ты за базаром-то следи. Какая такая? Какие дела? Ты вааще о чём? А так, по гамбургскому счёту, ты на весь мир дурно влияешь, жаль, я тебя сразу не кокнул.
– Побухти у меня, салага, побухти. Дам пенделя, и полетишь ты знакомится с Герасимом, близким другом Кондратия. Про Муму слыхал? А тоже ведь банковать пыталась. И где она теперь? Что это с нею случилось? То-то! Так, что не выступай, а то печёнки не дам!
– А где печёнка? – пёс заинтересованно попытался завилять обгрызком хвоста.
– Спокуха! Усё будет.
Катя тёрок наших не замечала, резво погоняла тачку и минут через тридцать, пару раз вильнув по закоулкам, мы выскочили на набережную.
Солнце уже садилось и по набережной гуляло много людей. Катя свернула к неприметному домику, зарулила во двор, где уже стояла на маленькой парковке пара машин и остановилась на разметке. По узкой лесенке вдоль стены мы поднялись на плоскую крышу, где под решетчатым навесом, плотно затянутым виноградной листвой стояло десяток столиков. Морсик гордо шел впереди.