Вот потеха была, должно быть, когда Том-Репка плясал со шлюхами!»
«Только не для него», – заметил король.
«Дураки затем и нужны, чтобы над ними смеялись, – пожала плечами Сейера. – Какой в этом вред? Репка любит, когда над ним потешаются».
«Это была жестокая шутка, – вступила в разговор королева, – но меня больше заботит другое. Я говорила с твоими… девицами. Знаешь ли ты, что Алис Торнберри беременна?»
Лишь тогда принцесса начала понимать, что ей придется держать ответ не за Тома-Репку, а за проступки потяжелее.
Впрочем, опомнилась она мигом и прошептала: «Ягодка? Как же так? Вот глупышка…» Септон Барт клялся, что по щеке ее скатилась слеза.
Королеву это не тронуло. «Ты прекрасно знаешь, как это вышло и что вы все делали. Скажи нам правду, дитя». Принцесса перевела взгляд на отца, но и там не нашла опоры. «Если солжешь, тебе же хуже будет, – сказал Джейехерис. – Трое ваших друзей в темнице, и от твоих слов зависит, где ты сама проведешь эту ночь»."
"Тут Сейера сломалась и повела свою речь, едва переводя дух.
«Битый час она отрицала, отпиралась, увертывалась, обвиняла и оправдывалась, перемежая это рыданиями и смехом, – пишет Элизар. – Ничего такого она не делала; они лгут; как можно этому верить; это просто игра, просто шутка; кто это сказал; целоваться все любят; она сожалеет; это всё Пери; никакой беды не случилось; никто ей не говорил, что целоваться нехорошо; ее Ягодка подзадорила; Бейелон только и делал, что целовался с Алиссой; ей очень стыдно; остановиться уже не могла; боялась Шмеля; Матерь простила ее; все девочки это делают; в первый раз она была пьяная; она не хотела, этого только мужчины хотят; Мейегелла сказала, что боги прощают нам все грехи; Джонас сказал, что любит ее; она не виновата, что боги создали ее красивой; больше она так не будет, как будто и не было ничего; она выйдет замуж за Роя; ее нужно простить, больше она в жизни не поцелует мужчину и того другого тоже не станет делать; не она ведь брюхата; почему родители ей не верят, она же их девочка, их принцесса, а будь она королевой, делала бы что пожелает; они никогда ее не любили, она ненавидит их, пусть ее хоть отхлещут, но их рабыней она больше не будет.
Я диву давался, на нее глядя: ни один лицедей не разыграл бы свою роль так искусно. Но под конец она выбилась из сил, и маска с нее упала».
«Так что ты, собственно, сделала? – спросил король, когда она наконец умолкла. – Отдала свою невинность одному из этих юнцов? Говори же».
