Прощай»? Если бы он был таким слабаком, каким представлялся, там было бы что-нибудь паническое: «Найди меня!», «Спасай меня!» – или нечто подобное. Я неправильно понял этого человека…
– Вы… вы хотите сказать, что они с Шугаем были в сговоре?! – ахнул товарищ прокурора.
– Боюсь, что так. И торчали здесь оба вовсе не из-за того, что один прятался, а другой на него охотился.
– Из-за… распятия?!
– Полагаю, Ольшевский уже после убийства, задним числом, догадался, где игуменья спрятала свое сокровище. И только ждал, пока Парус опустеет.
Титулярный советник схватился за голову.
– Господи, это я во всем виноват! Я приезжал сюда целых два раза… Если бы в первый приезд не польстился на морфий, а разыскал Ольшевского, игуменья осталась бы жива… Второй раз было то же самое – хапнул наркотик и уехал. Да и сейчас я тоже хорош… Я должен был застрелить Шугая, как бешеную собаку, а не вести с ним разговоры! Мне нужно было… охранять закон, а я… – Его глаза наполнились слезами.
Он подбежал к обрыву, выхватил из кармана злополучную коробочку и зашвырнул ее в реку как можно дальше.
Обернулся. Мокрое лицо дергалось, глаза сверкали.
– Ничего, он у меня не уйдет! Он спрятал свою лодку где-то здесь! Я найду! Найду!
– Стойте, не порите горячку!
Но титулярный советник уже несся вдоль самой кромки, грозно размахивая пистолетом.
Эраст Петрович кинулся было вдогонку, но остановился над обрывом, прикрыл глаза от низкого солнца. Посмотрел вслед Клочкову.
Берег был отвесный, волны внизу плескались о сплошной камень. На обозримом пространстве лодку спрятать было негде. Спуститься тоже невозможно.
Фандорин повернулся к реке. Широкая, ко всему безучастная, она поблескивала розовыми чешуйками. Эраст Петрович чуть наклонился, прищурился.
Перевернул докторшу на спину, влепил ей несколько быстрых пощечин, чтобы привести в чувство.
Аннушкина заморгала, недоуменно уставилась на Фандорина. Слабо вскрикнула:
– Боря! Убили Борю… Ну, и я умру.