Сзади послышался шум открываемой двери и голос соседки.
– Лёшенька, ты только не волнуйся… с бабушкой твоей всё нормально… «Скорая» её забрала.
Алексей растерянно обернулся на слова стоящей позади него соседки в длинном халате и бигудях на голове. Она, видя его бледность, сразу затараторила:
– Врачи сказали, сотрясение. Но не сильное, полежит немного и выпишут. Её в Боткинскую отвезли. Уже как час назад. Я «Скорую» вызвала и милицию, как всё это услышала…
– Что случилось? – Алексей старался осмыслить все эти слова и то действие, о котором говорила соседка, то, что ещё час назад здесь произошло.
– Да я и сама толком не знаю… вроде как хулиган какой-то по голове её ударил, когда она в подъезд зашла, а он за ней и по голове, и сумочку вырвал, и бежать… а она закричала, я и услышала… и сразу к ней… смотрю, стоит Варвара Петровна там, внизу, а по щеке кровь течёт и волосы все в крови. Ох уж, как я испугалась. Побежала сразу в «Скорую» звонить и в милицию, а она уже и сама до квартиры дошла.
Лёша махнул рукой, как бы отмахиваясь от этого шума и бесполезных слов и всего того, что произошло и происходит. Соседка замолчала, вздохнула и пошла к себе.
– Спасибо вам…
– Ты, Лёш, обращайся, если что… соседи всё-таки…
Дверь за ней захлопнулась, и он остался в тишине.
Алёша закрыл свою дверь, чтобы окончательно отрезать себя от этого чужого ему мира, и присел на тумбочку для обуви, чувствуя, что ноги его не держат.
– Бабуля… – жалобно проскулил он, – бабуля, за что же так с тобой… – он растёр слёзы по щекам.
***
Дальше всё было как во сне. Он просто начал делать то, что был должен. Он должен был поехать к бабушке в больницу. Вот он и ехал. Автобус, метро, автобус. Всё слилось в единый поток людей, шума, суеты, толкотни, холодного дождя, серых московских сумерек и его, идущего сквозь всё это к своей цели.
В больнице его не хотели пускать к бабушке в палату, сказав, что он не является ей прямым родственником.
Он выслушал отказ уставшей тётки в белом халате за стойкой окна приёмного отделения и устало продолжал стоять напротив неё, чувствуя внутри пустоту и то, что не уйдет отсюда никуда, пока его не пустят к единственному в этом мире родному ему человеку.