Через день-другой я начала поправляться, и вместе с выздоровлением ко мне пришла вера, что Николь сделала это, чтобы спасти меня от того, чего я так ужасно боялась. Правда, в то же время она помогала себе. Почему бы и нет. Николь француженка и реалистически смотрит на жизнь. Тот факт, что она может услужить одновременно себе и мне, делало идею вдвойне привлекательной для неё.
Как только я начала чувствовать себя лучше, я поняла, что была не настолько больна, как мне казалось. Будь я серьёзно больна, я не смогла бы так быстро прийти в себя.
Николь сказала мне, что когда Рани послала её принести из шкафчика возбуждающее, которое давали некоторым девушкам перед тем, как они впервые отправлялись к паше, она заменила его на какое-то снадобье, от которого, как она знала, мне станет настолько плохо, что я не смогу пойти к нему.
— Разве не этого ты хотела? — спросила она. — Разве не говорила ты, что сделаешь всё… всё…
— Говорила. Говорила. И очень благодарна тебе, Николь.
— Я же сказала, что я твой друг.
— Я ужасно рада. Она так хотела быть избранной.
— Когда она вернется, маленький кошмар будет неизбежен. Остаться в апартаментах паши — это величайшая честь. Она будет считать себя слишком важной персоной, чтобы разговаривать с нами. Это невыносимо. Увидишь.
Я медленно оправлялась от своей болезни, а Рани от разочарования. Она немного успокоилась, потому что Эйда снискала такую благосклонность.
Через три дня вернулась Эйда. Она стала очень важной особой. Величавой поступью вошла она в гарем, манеры её совершенно изменились; она напустила на себя томный вид и смотрела на всех нас с высокомерием. На ней были красивые рубиновые серьги и потрясающее рубиновое ожерелье. Отношение Рани к ней переменилось. Маленькая Эйда стала одной из важных персон в гареме.
Она не сомневалась, что беременна.
— Глупое создание, — сказала Николь.
"— Возможно, он не выбрал бы меня. Может, она понравилась бы ему больше.