Такие, как он, не прощают оскорблений, а я своими действиями не просто его оскорбила. Унизила. Боже, какая я дура! Завьялов, не оборачиваясь, пошел к выходу, не заботясь о том, что из одежды на нем только моя простыня и дурацкие шлепанцы в цветочек, невесть как оказавшиеся в моей прихожей. Наверное, мама забыла. Господи, какие глупые мысли! Мне бы нужно бежать за ним и умолять о прощении, а я думаю о дурацких тапках! Из ступора меня вывел визг Маруси. Собачка плакала, вертясь на одном месте, пытаясь увернуться от остроносой туфли Марты.
– Убери эту тварь! – брезгливо выплюнула злюка, со всей силы пиная собачку в толстый бочок.
– Сама ты тварь! – выдохнула я, чувствуя, как на глаза мне падает красная пелена, и испугалась.
В таком состоянии я обычно наворачиваю такого, что потом с трудом перелезаю. Помню только уже, как держу эту гадину за шиворот и волоку ее по прихожей под стенания и увещевания тетки Аиды.
Захлопнув дверь, я сползла по стене, не в силах справиться с бетонной плитой отчаяния, обрушившейся мне на плечи. Он не простит меня, он гордый и он настоящий мужчина. Я и сама не могла простить себя, и Люсю с ее дурными идеями, и даже Катьку. Что ж, не жили богато, не фиг начинать. Он женится на Марте, она родит ему наследника, и все забудется. И что за чушь она несла, что Захар кого-то убил?
Я упала на пол у двери, свернулась в клубочек, прижала к себе все еще плачущую Марусю и закрыла глаза.
Глава 38
– И чего ты ревешь теперь? – спросила меня Люся, прихлебывая выдохшееся шампанское прямо из горлышка бутылки.
– Люся, я никого не собираюсь заставлять, и бога ради, не зови его жертвой, и дичью тоже не надо, – тихо сказала я, кутаясь во все еще пахнущий терпким мужским ароматом халат. – Он ушел, понимаешь? И больше не вернео-о-отся! – уже не сдерживаясь зарыдала я.
– Ничего. Не реви.