– Не сдал, значит, меня? А я говорил: крепкий он парень, не поведётся…
– Я не сдал!.. А ты!.. Меня!..
Броситься на «Крюка» всем телом, дотянуться, ухватить за глотку, чтобы сжать пальцы мёртвой хваткой, чтобы задушить, прежде чем конвойный его прикладом по затылку огреет.
– Эй, тише, тише!
Оторвал «Крюк» пальцы от горла, отбросил от себя руки – здоров чёрт, как с таким совладать, когда душа в теле еле держится, когда нет крепости в руках!
– А ну остынь, парень, пока я тебя не пристукнул, чтобы не рыпался!
И голос конвоира:
– Слышь, «Крюк», кончай над пацаном измываться.
Тянет конвоир самокрутку, хотя ближе двух шагов к зэку приближаться не должен! И автомат у него не на животе болтается, а на спину заброшен. Что за чушь?
Подсел конвойный, раздвинул плечами зэков в стороны, плюхнулся между ними.
– Мне тоже скрути, – просит «Крюк».
– Сейчас, на, подержи, – отвечает конвойный и сует зэку в руки автомат.
И крутит из газетки скрутку, и «Крюк» не лупит его прикладом по башке, и не стреляет в упор из автомата, а воткнул тот меж колен и дымит табачком.
– Слышь, «Крюк», я вздремну часок, пока едем, а ты – покарауль.
– Ладно, дрыхни, если что толкну.
Завалился конвойный на бок, на плечо «Крюку», захрапел тут же.
Смеётся «Крюк», рот от уха до уха растягивая.
– Ну ты горячий парень – чуть не задушил меня.
Что здесь происходит, что?! «Крюк», конвойный, автомат!.. Что за бред, как всё это понимать? Да ведь если барбос всё это из кабины через заднее стекло увидит, то всех из пистолета перешмаляет!
Но только видно в заднее стекло, как повернулся следак назад и ржёт во весь рот, и водитель тоже, от дороги отрываясь, тычет пальцем назад и заливается.
– Не ломай, парень, голову, всё равно ни черта не поймёшь, – говорит «Крюк».
– Что всё это… Вот это всё что значит?!
– Узнаешь. Скоро узнаешь…
* * *– Товарищ Сталин, ваше приказание исполнено!
– Исполнено?.. Хорошо, что исполнено. Зачем так кричишь? Давай тихо поговорим, по парку погуляем.
Встал «Хозяин», о стол опираясь – не молодой уже. Накинул шинель, простую, офицерскую.
– Пошли.
Две фигуры бродят по парку туда, потом обратно. Три десятка глаз наблюдают за ними, но издалека, боясь подойти. Не любит Иосиф Виссарионыч, когда охрана ему глаза мозолит, вот и хоронятся они за деревьями и углами.